— Нет-нет, вы не правы.
Трое, они стоят, облокотившись на широкие полированные перила, поворачиваются к нему:
— Вы нам?
— Я, — Максим облизывает губы, — кто-то же должен сказать: мир оскудел…
— Непременно, непременно, — соглашаются трое, осторожно переглядываются и так же осторожно начинают спускаться вниз.
В холле первого этажа прохладно, впрочем, здесь всегда прохладно. Максим буквально натыкается на широкую спину бородатого Алика. Рядом стоит Гущин и еще кто-то.
— Вот так, — говорит Алик, и Максим слышит твердое и отчетливое «так». Напротив висит портрет Храмова. Похоже, что бородатый Алик читает двухметровый некролог.
— И никто, никто не осудит.
Гущин поворачивает к Алику свое морщинистое лицо:
— Ты о чем?
— Понимаешь, человек измеряется не сотворенным, нет. А тем, что мог сделать.
— Оставь, какой смысл говорить сейчас об этом.
— Вот именно, — не унимается Алик. — Никто не скажет об этом, но все подумают: как же много мог сделать человек и не сделал… Привет, ты тоже здесь?
— Здесь, — кивает Максим. — Нынче многие здесь.
— Разве? А я не заметил, — Алик рассеянно оглядывается.
— Я не о том, — Максим потирает переносицу. — Даже если их нет, они все равно здесь.
Гущин с интересом разглядывает его:
— Ну вот, еще один ненормальный.
— Мне кто-то рассказывал, — бородатый Алик вглядывается в темный коридор, — будто у мусульман существует традиция. На похоронах, на исходе последних минут, все садятся вокруг могилы и старейший спрашивает: «Каким был этот человек?»
— И каждый по очереди превозносит его достоинства, — грустно перебивает Гущин. — Здесь все так же, Алик. Просто экономят время и не задают вопросов. И потом, жизнь продолжается. Зачем портить настроение живущим?
Алик качает своей кудлатой головой:
— Ты помнишь его первую повесть?
— Естественно, — Гущин сует руки в карманы брюк. Максим только сейчас замечает, как он сутул. — Второй же не было.
— Прелесть, как хорошо написано. Представляешь, напиши человек еще пять таких повестей, и…
Максим неожиданно хватает Алика за руку:
— Хватит, перестань. Он был прекрасным человеком.
Алик удивленно смотрит на Максима, потом на Гущина, снова на Максима.
— Да, да, вы правы… добрым и талантливым.
— Не в этом суть. Он был!
Ночью выпал первый снег. Ему не спалось. Максим сел к столу и стал писать. Рассвет пробивался сквозь тяжелый туман. Сырой, комковатый воздух затягивало в форточку. Воздух был похож на пар, словно на подоконнике стоял большой человек и дышал в холодную комнату.
Утром на мостовой от снега осталась черная слякоть, и только на подоконнике лежали белые бусины льда, напоминавшие изморозь.
Теперь он все чаще писал ночью. Писал по-иному, не перечитывая написанного. Там, на даче, в лесу, среди тягостных дум о главном, первоочередном, ему почудилось, что он написал о себе. Тогда он еще засмеялся над собой, над нелепой, сумасшедшей мыслью. Он поднялся и торопливо пошел назад. Его настиг дождь. Он выбрал мрачную ель, присел на корточки и стал слушать шелест дождя. Было покойно и, может, оттого так отчетливо увиделась уже написанной эта странная вещь. Прямо поперек папки были нарисованы тяжелые черные буквы. Они никак не складывались в слово. Наконец, он разобрал его: «Исповедь». Дождь сыпал и сыпал. Максим уснул.
Чай пили прямо на кухне. Нина резала сыр, когда Максим сказал в сторону:
— Храмов умер…
— Храмов? — Нина надкусила желтоватый ломтик. — Артист?
— Нет, газетчик. Помнишь кафе «Павлин»? Он подсел к нашему столику.
— А, похож на Степана Разина.
Максим не удивился сравнению. В Храмове и в самом деле уживалось что-то бесшабашное, лихое.
— Возможно. Так вот он умер.
— Спился, наверное.
Он посмотрел, как она аккуратно мажет масло на хлеб, и отвернулся.
— Не знаю. Считался одаренным человеком. В газете даже существовал такой термин — «храмовский стиль». На этот счет не раз шутили: такой-то слишком охрамился. А в новогоднем капустнике написали: «Имеются в продаже храмированные рассказы Лутченко».
— Очень любопытно. Тебе не налить сливок?
Максим поморщился:
— Оставь! — У жены спокойное, выспавшееся лицо. — Человек умер, понимаешь, человек!
В нем закипала злоба. Он понимал, этого не следует говорить, но все-таки сказал: