Хлопнула дверь, листок дернулся и упал на пол.
Далее следовал приказ № 27 по редакции журнала «Пламя».
В некоторых местах буквы прыгали, выбивались из строки. Судя по всему, Гречушкин торопился и печатал сам. Внизу гнутой скрепкой была прикреплена записка:
«Уважаемый Максим Семенович! Подпишите бумаги — это моя последняя просьба. Уезжаю в Сибирь. Сразу на вольных хлебах будет невмоготу. Как только устроюсь, пришлю запрос. Я виноват перед вами. Простите и прощайте. Д. Гречушкин».
Там же, в стопке бумаг, оказался и обходной лист, где значилось, что в общежитии, библиотеке, кассе взаимопомощи Диоген Анисимович Гречушкин задолженности не имеет.
— Кто-нибудь знает о вашем отъезде?
— Нет, только вы и комендант общежития.
Их взгляды встретились. Первым не выдержал Гречушкин, отвел глаза в сторону:
— Мне пора.
«Он ждет моих слов, а я не знаю, что ему сказать». Максим потянулся за сигаретами:
— Закурите?
— Нет, спасибо.
— Значит, в Сибирь?
Губы скривились, лицо по-прежнему оставалось безразличным, глухим:
— А куда еще? Уезжать так уезжать. Тут, под боком, тоска замучает. Чемодан под мышку — и покатил. А Сибирь — Сибирь далеко. Да и люди там нужнее.
Максим посмотрел на лестницу. Вниз спускались какие-то незнакомые люди — объявили перерыв.
— Вы могли бы вернуться в газету.
Гречушкин кивнул:
— Я думал об этом. Мы вообще многое можем, однако вот поступаем иначе.
— А как же Тищенко?
Разговор не получался. Каждый из них тяготился необходимостью его продолжать.
— Тищенко?! — злая усмешка тронула кончики губ. — Это теперь по вашей части.
— Значит, бежите?
— Я виноват перед вами. Не заставляйте меня повторять это трижды.
Голова Максима откинулась, словно ему хотелось отчетливее разглядеть Гречушкина.
— Пустое, наша вина равнозначна. Вы обманули, я поверил. Эти бумаги, — Максим вяло полистал страницы, — должен подписать Шувалов. Да и потом, он рекомендовал…
— Я прошу вас, — голос Гречушкина дрогнул, стал тише.
— Не понимаю. Вы способный журналист. Ваша жизнь, она была трудной, не всегда справедливой, но…
— Вам этого не понять. Иногда страшно потерять завоеванное. Помните, вы сами говорили — отвыкать от удачи неизмеримо тяжелее, чем привыкать к ней. Подпишите бумаги, формальности тоже займут время.
— Лада знает о вашем решении?
— Нет.
— Ну что ж, раз решили — поезжайте. В подобных ситуациях любой совет некстати. Одна мысль не дает мне покоя: на что и на кого вы надеялись?
Гречушкин сунул руки в карманы брюк:
— Слишком громко сказано. Я попросту не знал, на что возможно и на что невозможно надеяться.
— А сейчас знаете?
Все та же грустная усмешка:
— Догадываюсь. Мощность в одну человеческую силу. На нее. Бывает, знаете ли, такое ощущение: хочется рухнуть в траву, где клевером пахнет, закрыть глаза и все забыть. Прощайте. — У него сухая горячая рука.
— Вы опять ошибаетесь.
Гречушкин уже не слышал его слов. Крутящаяся дверь захватила его и вытолкнула на улицу.
— Ошибаетесь, Диоген Анисимович.
Лада долго не хотела верить, потом сказала: «Господи!», повесила трубку. Пребывал в растерянности и сам Лужин. Последнее время Гречушкин был не тем Дусей Гречушкиным, к которому они все привыкли, посмеяться над рассеянностью которого считалось делом привычным. Сначала всему виной считали историю с улыбинскими письмами, потом путаницу с каналом. Позже все утряслось, а он по-прежнему мрачнел, становился раздражительным.
Лужин еще раз позвонил Ладе, сказал, что собирается ехать на вокзал. Молчание было тягостным, он даже переспросил: «Ты меня слышишь?»
— Слышу, — она плакала, всхлипы были похожи на плеск воды.
— Еще все можно переиграть, — храбрился Лужин. — Я разыщу Тищенко, и мы втроем поедем на вокзал. Не мог же он просто так взять и уехать? Ты меня слышишь?
— Слышу, Игорь, слышу. Ничего не надо. Я поеду сама.
Диоген приехал на вокзал слишком рано. Еще не подали состава, скучающие пассажиры приставным шагом двигались по перрону, желая угадать, в каком именно месте остановится тот или иной вагон. На все расспросы отвечали бравые носильщики, на перроне они были людьми самыми заметными, в стертых фуражках, с начищенными до блеска медными бляхами размером с блюдце или тазик для бритья. «Ста-а-аранись, за-а-ашибу!» — кричали носильщики, сплевывая под колеса грузовых тачек. Говорили носильщики разное, толком никто ничего не знал. Очень скоро в центре платформы было уже не продохнуть, будто подавали не пустой состав, а встречали целинников или открывателей Северного полюса. Те, кому надо было садиться в первые или последние вагоны, стояли именно здесь, посредине, считали, что их тоже не проведешь и уж как ни прикидывай, а половину пути они сэкономили.