Телефонный звонок поднял с постели.
Какого черта в такую рань! Глянул в окно. Или туман, или рассвет — спросонья не разберешь. С трудом нащупал шлепанцы. Узнал голос редактора, удивился еще больше. Слушал вполуха, никак не мог проснуться.
— Если мы в восемь встретимся в аэропорту, вас это устроит?
— Значит, вы дома?
— Да, уже три дня.
— Завидная конспирация.
— Скорее, вынужденная. Вы не ответили на мой вопрос. В восемь, в аэропорту, вас устраивает?
— Аэропорт? — переспросил Максим и попытался представить аэропорт, не получилось. — Коля уже знает?
— Да, он заберет вас, потом заедет за мной.
— И надолго?
Редактор предпочел не услышать вопроса.
— Тогда до встречи?
— До встречи, — пробурчал Максим.
Почему именно в аэропорту? Ненормальный… Без десяти пять.
Встречающих было мало, провожающих не было вообще.
— Давайте о деле.
Максим кивнул.
— Врачи настаивают — непременно санаторий. Сначала сопротивлялся, потом махнул рукой. Здесь ли две недели, там ли две недели — разница невелика. А для вас лучше — спокойнее. Думайте о первом номере. Толчанов жаловался на вас — категоричны в суждениях. Слушать не стал. А вообще избегайте крайностей. Крайности — причуды гениев или дураков. А вы человек культурный. Васюков… М-да, Васюков — мой и ваш крест. Послушал я вас тогда, а теперь жалею. Ну, будет дуться — пошутил. Не увлекайтесь самостоятельностью. К совету можно и не прислушаться, но посоветоваться надо — располагает. Материал Петрова снимите.
— Но, Василий Константинович…
— Мне тоже нравится, голубчик, но согласитесь, Петров — фигура тенденциозная. После скандала его первое выступление. Почему у нас? Кому мы бросаем вызов? Нет-нет. Вовремя остановиться — тоже дар.
— Мы последовательны, разве это порок?
— Нет, достоинство. Вор тоже постоянен. Как видите, постоянство не всегда благо. Я устал от скандалов.
— Не можете простить мне «Истории с продолжением»?
— Угадали, не могу. Да, кстати, Гречушкин же уехал. Это верно?
— Уехал.
— И вы подписали его заявление?
— Мне ничего не оставалось — он настаивал.
— В самом деле, больница за тридевять земель. Мой совет вам определенно помешал бы.
— Я оказался в безвыходном положении. Гречушкин пришел в райком партии, я ждал беседы с Луспекаевым.
— Берегите собственный авторитет, Максим. Берегите!
— Я был против. Но он ничего не хотел слушать.
— Да, да, конечно, — Шувалов тягостно вздохнул. — Свой жребий мы вытягиваем сами.
Объявили посадку. Шувалов кивнул и быстро пошел к самолету.
Максим подождал, пока тягач утащит самолет на взлетную полосу. Ветер был по-осеннему холодным и порывистым. Максим потерся щекой о ворсистый воротник куртки, попробовал расслабиться — теплее не становилось.
— Остальное зависит от тебя, — сказал он вслух, — Теперь незачем торопиться.
Когда Васюкову сказали, что Углов снял из двенадцатого номера повесть «Мгла», он не поверил.
— Как знаешь, — буркнул Кропов и отвернулся. Тогда Васюков попробовал вспомнить все, что было до повести. И кто вообще ее предложил. Автора Васюков не знал. Петр Васильевич помрачнел, не обращаясь ни к кому конкретно, выругался:
— …Это самоуправство. Он обязан посоветоваться.
Кропов стоял в машбюро и ковырял в зубах.
— Обязан, — удрученно согласился Кропов. — Но не советуется.
По утрам Максим редко бывает дома — работа. Звонок в передней вызывает недоумение. На коленях у Максима тяжелый, неуклюжий том — история русско-японской войны. Книгу принесла Нина. Последнее время он стал увлекаться историей.
Звонок в передней повторился. Максим равнодушно покосился на дверь и пошел открывать. От Васюкова пахнет дождем и дымом. Вот уже два дня, как на бульваре жгут листья.
— У меня разговор, — говорит Васюков.
Было слышно, как в передней гудит электросчетчик.
— Проходи.
«Тем лучше, — подумал Максим. — Все сразу».
Он прикрыл дверь:
— Разговора не будет.
Васюков нервно крутнул головой:
— То есть как?
— Так, не будет. — Максим локтем толкнул желтоватую папку. — Вот рукопись, ты должен прочесть, ну а потом все остальное.
— Чья?
— Прочтешь — узнаешь.
Васюков потянул узел из тесемок.
— Сделай милость, только не здесь.