— Наконец-то. Я уже потерял всякую надежду разыскать вас. Узнал про похороны и сразу сюда.
— Что так спешно?
Собеседник молодого человека стоял ко мне лицом. Задиристо-курносый, глаза чуть навыкате; резко очерченный, почти рубленый подбородок. Он щурился, и в этих сощуренных глазах пряталась усмешка.
— У вас там заседание кафедры идет.
— Знаю. Завтра с утра я в институте. Там меня разыскать проще, чем на кладбище, так что ты зря напрягал себя.
— Может, и зря, разве угадаешь. Стоит идти, не стоит? Если хотите, вас и Федора Архиповича я высчитал, знал, что застану здесь.
— Высчитал?! Любопытно. Каким же образом?
— Житейским. Вакантное кресло освободилось. Активно проявленная скорбь идет в зачет.
— Господи! Откуда в вас, молодых, такое? Что-то мы проглядели! В твои годы я был добрее.
— Вы были добрее в свои, а не в мои годы. Просьба не путать.
— Напрасно ты выставляешь свой цинизм напоказ.
Молодой внезапно развернулся, и грива рыжих волос взметнулась, как пучок пламени.
Молодой был выше ростом, и его взгляд сверху заставлял собеседника испытывать неудобство: либо запрокидывать голову, либо поднимать глаза. Это был тот случай, когда взгляд сверху непременно представляется взглядом свысока и, естественно, вызывает раздражение.
— Вы похвально отстояли гражданскую панихиду, и будет… По рангу вам необязательно быть здесь. Вы ссорились. Низвергали и развенчивали. Это, слава богу, известно всем. И все-таки вы поехали. Зачем? Вряд ли чувство любви привело вас сюда…
Молодой явно не желал компромисса. И фразы, которые произносил он, вопросы, которые задавал, выталкивались с какой-то упругой силой. Тот, что был старше, не спешил с ответом. Он был уверен, что неторопливость придает его словам бо́льшую убедительность.
— Потери, — сказал он, — это не только боль и скорбь. Это еще и прозрение.
— О… что-то новое. Теперь вы его любите! Браво. И вам не терпится обрушить на мир свое прозрение. Справедливый, добрый, талантливый. Тысяча эпитетов в превосходной степени, и все о Полонове. Браво! Суперрациональ — усопших любить легче, безопаснее.
— Иногда мне хочется тебя ударить.
— Так ударьте!
— Люди мешают. Ты свой цинизм изливаешь шепотом. А ударить шепотом нельзя. Драка — всегда зрелище. Не поймут, что наказан порок. Не оценят.
— Будем считать, что программу-минимум вы выполнили: я поставлен на место, мне щелкнули по носу. Поговорим о чем-нибудь другом.
— Например?
— Сегодня распределяют дачи. Вот письмо. Подпишите его.
— Не подпишу. Это — кощунство. Стыдно!
— Может быть. Но жизнь продолжается. Во имя жизни. Он бы оценил ваш гуманизм.
— Бог мой, неужели в тебе не осталось хотя бы капли порядочности?
— Осталось. Подпишите письмо. При голосовании вашей кандидатуры отец выскажется «за».
— Отец выскажется «за», — раздумчиво повторил старший, хрипло прочищая горло, выдавая этой хрипотой свой достаточно преклонный возраст. — А почему бы отцу самому не подписать письмо? Кто не знает Клюева?
— Так ведь и сына знают. Родственные связи — не положено. В общем-то, я пробовал. Отец сказал: нет. Посоветовал обратиться к вам. Я сказал: «О’кей, он любит меня».
— Врешь!
— Слово благородного человека.
Тот что был старше, оставил заверения без ответа. Разговор прервался.
Тот, что был моложе, имел в запасе беспроигрышную фразу: «Подпишите письмо».
Тот, что был старше, такой фразы не имел. Он был старше, считал, что этого достаточно, заговорил первым:
— Ты, кажется, называл себя его учеником. Умер твой учитель, так скорби!
— Хорошо, буду. Подпишите письмо.
— Замолчи! Противно. Не здесь же его подписывать.
— Здесь и сейчас. Иначе будет поздно.
— Ты что же, сразу собираешься уехать?
— Разумеется. Моя же кандидатура не голосуется на следующей неделе.
— А ты редкий мерзавец!
— Спасибо. Подпишите письмо.
— Не понимаю. К чему эта суета? Если я займу, как ты заметил, вакантный пост, моя подпись будет значить много больше. Стоит ли спешить?
— Стоит.
— Почему?
— А если не займете?
Голова дернулась, человек поправил галстук. Он обернулся больше прежнего. Я опустил глаза, мне не хотелось, чтобы человек понял, что я слышу их разговор.