Я вздрогнул. Мне даже показалось, что я испытал резкую боль, будто эти слова он воткнул мне в спину.
— Я не понимаю вас.
— А чего понимать? Ежели не дочь, то всякие могут быть отношения у взрослого мужчины и взрослой женщины.
— Господи, как у вас язык-то поворачивается!
— Да это ж не у меня. Зло по свету гуляет. Предостеречь желаю.
Я растерялся. Это было похоже на ловушку. Дверь захлопнулась, и мое приблизительное знание Полонова осталось один на один с его (моего нового знакомого) обстоятельным, повседневным присутствием в жизни покойного. Я должен был терпеливо сносить его настойчивые, настырные реплики: «Вы, видимо, не знаете», «Вы плохо себе представляете». Еще что-то о деталях, без которых и истина перестает быть истиной.
Я действительно многого не знал, и мое представление о Полонове не столь объемно. Но зачем же так подчеркнуто, так часто напоминать об этом? Да и не так уж он точен в своих прозрениях. Ведь что-то же я знаю. Мое молчание, непротивление его утверждениям дают ему право истолковывать всякий факт на свой манер — противный моему толкованию, — если бы я этот факт знал и имел возможность сказать о нем.
Мне надлежало высказать мысль таким образом, чтобы озадачить его: ведь он же сам до конца не верит в мое незнание.
— Он умел вершить доброе, — сказал я как можно категоричнее. Мне хотелось, чтобы он почувствовал мою агрессивность, угадал мое желание спорить с ним. Я поискал глазами Лерино лицо. Мне необходимо было именно сейчас, еще раз, увидеть человека, который нуждается в моем соучастии, в моей защите. Мне мешали люди, они двигались передо мной, и я без конца наклонял голову то влево, то вправо. Возможно, ей передалось мое волнение, ресницы дрогнули, и она посмотрела туда, где, по ее расчетам, должен был стоять я.
«Вот и хорошо, — мелькнуло в мозгу, — вот и прекрасно. Она одобряет меня». И сразу мой взгляд, теперь уже устремленный на стихийного знакомца, стал осмысленным и злым. Он должен понять, решил я, что за моей категоричностью нечто большее, чем просто желание встряхнуться и поспорить с ним.
— Так все-таки Полонов был добрым или…
Он не удивился моему вопросу, ответил с готовностью:
— Или… — И тотчас пояснил: — Он жил по принципу окупаемости чувств. Злость, вспыльчивость, решительность, коварство и доброта тоже имеют смысл лишь в том случае и в тех пределах, пока они выгодны тому, кто проявляет их. Он называл это рентабельностью души.
— Возможно, — согласился я. — Но он сам поступал наперекор этому утверждению. Вы должны знать о случае с квартирой. Ему нужна была квартира. Он очень страдал от необходимости жить с женщиной, которая настраивала его собственных детей против него. Он хотел отселить детей, а проще — отселить себя. И когда оставалось только получить ордер, а попросту поехать за ним, он отказался от этой квартиры в пользу человека, который, как он считал, нуждался в ней больше, чем он. Уступил ее по собственной воле.
Мой стихийный знакомый, уже привыкший к моей пассивности, сейчас смотрел на меня удивленно, никак не понимая, чем именно он так растревожил меня. Однако, я отдал ему должное — он сохранил доброжелательность тона, как человек, обязанность которого — разъяснять. Не отвечать «да» или «нет», а разъяснять — в силу большей осведомленности. Ему нравилась эта роль. И он опять урезонил меня, охладил:
— Вы не знаете деталей. Детали в этом деле очень важны. В день получения ордера мать Полонова согласилась наконец переехать в Москву. Ему не нужна была та квартира. Она была ему мала. Через год он мог повторить просьбу и просить уже бо́льшую площадь.
— Но мать и по сей день не приехала, — возразил я.
— Не приехала, — согласился мой собеседник. — Они поссорились. Вы же знаете, он несчетно ссорился.
— Нет, так нельзя. А его статьи, очерки?.. Он спасал людей. Он шел на обострение. Он бросал на чашу весов свою репутацию. Неужели это не может убедить?
И опять мне не возражали, мне разъясняли, уточняли:
— Да, писал, отстаивал, требовал. Так ведь в этом ключ к его творчеству. Писать иначе он не умел, ему нужен был скандал, конфликт, противоборство, только тогда срабатывал механизм, рождался замысел. Поэт должен писать стихи, прозаик — прозу, драматург — пьесу. Это естественно, это их амплуа. Мы не хвалим хирурга за то, что он режет и зашивает. Ничего другого он делать не умеет. Кто-то пишет о природе, кто-то — о любви. Он писал о столкновениях. О другом он писать не умел. Скандалы вокруг его героев, а значит, и вокруг Полонова были питательной средой его творчества. Он никогда не изменял своему «я». Отклонение от принятой им нормы — это поступок вопреки себе. Он не совершал таких поступков.