Грёневольд поднял мембрану.
— Но что такое, в сущности, господа, эта основа основ вашей педагогики? Эти ваши приличия? Ведь даже самое слово потеряло свое значение!
— Если вы не знаете, что такое приличие, — сказал Хюбенталь, — то вам не мешало бы этому научиться!
Грёневольд опустил звукосниматель.
Голос такой же, как их голоса, сказал:
— Выдержать это и — если не считать исключений, порожденных человеческой слабостью, — сохранить приличия, вот что нас закалило! Это не написанная еще славная страница нашей истории…
Грёневольд выключил проигрыватель и вернулся на свое место.
— Никак это глас самого господа бога в среде тернового куста? — сказал Нонненрот.
Грёневольд сел.
— Это была фраза из речи, с которой Генрих Гиммлер выступил перед палачами, когда они осуществляли «окончательное решение» еврейского вопроса, уничтожив шесть миллионов людей.
— Пять и восемь десятых, по последним данным, — уточнил Йоттгримм.
— Повторите это еще раз!
— Пять и восемь десятых.
— Хотели ли вы сказать еще что-нибудь, коллега Грёневольд? — спросил Гнуц.
— Нет, — сказал Грёневольд.
Гнуц поднялся.
— Господа коллеги, поскольку никто больше не хочет взять слова, приступим к голосованию. Предложение номер один исходит от меня и вам известно. Присутствуют ли все господа с решающим голосом?
— Да, кроме викария…
— Этот заупокойную мессу служит…
— Какое там, мальчишка-то евангелист, — сказал Матушат.
— Господин Нонненрот…
— Здесь! Мужчина и птица с победой летят! — рявкнул Нонненрот и подошел к умывальнику. — Посадка на воде.
— А господин Куддевёрде?
— Он же поручил вам проголосовать за него, господин Нонненрот?
— Так точно, к востоку от Эльбы это принято.
— Ну хорошо. Итак, приступим к голосованию: кто за мое предложение немедленно исключить из школы ученика Йохена Рулля, шестой класс «Б», за подстрекательство против учительского состава, подрыв моральных устоев среди учеников и клевету на нашу школу — точный текст приказа мы еще отработаем совместно с господином доктором Немитцем, — итак, кто за то, чтобы немедленно исключить из школы этого Рулля, прошу поднять руки! Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять! Девять. Я насчитал девять голосов, помогите мне, пожалуйста, проверить, точно ли это, господа! Верно, девять?
— А ваш собственный голос, господин директор? — спросил Грёневольд.
— Нет, я хотел бы воздержаться, уважаемый коллега, — сказал Гнуц. — Проверим еще раз: кто голосует против моего предложения? Один, два, три голоса! Кто воздержался? Один, два, три, четыре, пять! Господа, тем самым отпадают предложения Грёневольда, Криспенховена и Годелунда. Дело Рулля окончено. Благодарю вас, господа, и желаю всем приятного времяпрепровождения. Всего хорошего!
— Скажите, господа, что это случилось сегодня с коллегой Грёневольдом? — спросил Гнуц в коридоре. — Должен признаться, что моя доброжелательность была подвергнута чрезмерному испытанию.
— Совсем зарвался, — сказал Хюбенталь.
Д-р Немитц ухмыльнулся.
— Я бы сказал скорее: показал свое подлинное лицо.
— Мне кажется, господа, что он в самом деле ожидал, что мы сядем с этим бандюгой за один стол и начнем симпозиум по вопросам педагогики.
— Господа, нам всего этого не понять, — сказал д-р Немитц. — Характеры этих эмигрантов, определившиеся во времена гетто, развиваются по своим собственным законам.
Гнуц рассмеялся от всего сердца.
— Ну, во всяком случае, я рад убедиться, что большинство в конце концов все-таки распознало, с кем ему по пути. И что здоровые чувства в итоге все же одержали победу.
Нонненрот наклонился вперед и понизил голос:
— Между нами говоря, у меня еще раньше мелькнула мысль, когда вы заговорили о педагогических пристрастиях, господин директор: уж не гомосексуалист ли наш Грёневольд? Я, конечно, не утверждаю, но всякий человек, вооруженный своими пятью чувствами…
— Вон он идет.
— С Виолатом и Криспенховеном.
— Второй триумвират после мартовских ид! — громко сказал Нонненрот.
Грёневольд на мгновение остановился.
— Я хотел бы поставить вас в известность, господин директор, — сказал он, — что я намерен обжаловать ваше решение.