— Решение педсовета есть решение педсовета, — сказал Хюбенталь.
— Это не просто… — сказал Випенкатен.
Гнуц усмехнулся.
— Что ж, как угодно, коллега, но только по служебной линии, попрошу вас.
— Разумеется. Всего хорошего.
— Нет, не отсутствие простейших знаний по психологии, даже не ужасающее отсутствие доброты приводит к таким вещам, Виолат, а глупость, подлая, но всеобъемлющая глупость, — сказал Грёневольд. — Вы знаете, врожденная глупость может быть благословенным свойством, особенно для обладателя, но глупость этих людей — это уже не свойство, это порок! Порок чванливых и ничтожных деспотов. И если в каждой школе сидит хотя бы один человек этого сорта, то глупость становится настоящим бедствием, угрожающим жизни человека.
— Что тут можно сделать? — сказал Виолат. — Так было испокон веков.
Стоял солнечный мартовский полдень, они шли вместе по Берлинерштрассе, и дети рисовали мелом «классы» на тротуарах.
— Тем больше причин сопротивляться этому, — сказал Грёневольд.
— Вы действительно собираетесь обжаловать решение педсовета? — спросил Криспенховен.
— Ну конечно!
— Увидите, каким пышным цветом расцветет бумажная волокита, — сказал Виолат. — Сразу чувствуется, что вы здесь недавно, Грёневольд. Безличный деспотизм бесчисленных ведомств подорвет и ваше гражданское мужество.
— Вы слышали, как Хюбенталь сказал: «Решение педсовета есть решение педсовета!» Его не отменит даже министр культуры. Мне, во всяком случае, еще не доводилось наблюдать, чтобы это случалось.
— Дорогой Криспенховен, во всем этом деле я обнаружил столько формальных ошибок, что меня меньше всего беспокоит вопрос о его возобновлении.
— А потом? — спросил Виолат. — Чего вы хотите добиться, Грёневольд? Можете вы таким путем изменить мир? А ведь именно в этом все дело.
— Нет, я не глупец, Виолат. Но я хочу попытаться, добьюсь я этого или нет — уже другой вопрос, но попытаться я должен: защитить минимум справедливости, счастья, независимости, свободы для себя и тех немногих людей, которые мне доверены. Это нужно мне, Виолат, чтобы я мог жить как человек и сохранять хотя бы каплю достоинства. — Грёневольд отвернулся и сказал: — Пожалуйста, постарайтесь понять, почему это нужно именно мне — после всего, что произошло в моей жизни.
— Еще совсем недавно я считал вас человеком, который ко всему относится с иронией, — сказал Виолат и покачал головой.
— Эх, ирония, знаете ли, для нас просто заменитель толстокожести, которой другие обладают от природы.
— Если не возражаете, я сегодня вечером зайду к вам на часок, — сказал Криспенховен на перекрестке.
— Да, приходите, пожалуйста, — сказал Грёневольд и попрощался.
Бекман открыл в учительской все окна, расставил по местам стулья, сунул окурки в свою жестяную коробку и вытряхнул пепельницу.
Потом он взял под мышку чучело попугая, свистнул Микки, который бродил по коридору, и побрел наверх, в биологический кабинет.
Перед дверью 6-го «Б» он остановился и пробормотал:
— Нынче эти остолопы наверняка забыли покормить свою зоологию.
Он вошел в класс и остановился перед террариумом. Микки сел возле него на задние лапы и завилял хвостом. За грязным стеклом копошились хомяки, замирали на своих кривых задних ножках и неподвижным взором смотрели в одну точку. Глаза их поблескивали беспомощно и голодно.
Грёневольд чуть не споткнулся о чьи-то ноги.
Затемин сидел на лестнице у самой двери, ведущей с террасы в коридор, опершись локтями о колени, обтянутые джинсами, и сжав голову кулаками. Он вскочил только тогда, когда перед ним встал Грёневольд.
— У меня есть письмо для вас, — пробормотал он. — А его я уже не застал.
— Кого не застал? — спросил Грёневольд и открыл ключом дверь своей квартиры.
Затемин ничего не ответил и вошел за ним следом.
— Садись, пожалуйста!
Грёневольд разорвал конверт, прочел, перевернул записку, прочел еще раз.
— Нет! — сказал он. — Нет!
И потом:
— Этого не может быть!
Затемин стал перед книжными полками, повернувшись к нему спиной.
— Ты знаешь, что он написал?
— Нет, но догадываюсь.
Грёневольд сел на зеленую табуретку возле письменного стола. Бросив конверт на лист промокательной бумаги, расстеленной на столе, он увидел, что перед ним лежит виза.
Он еще раз прочитал письмо Рулля, на сей раз вслух:
— «В Польше! Мне кажется, именно там немец должен прежде всего загладить свою вину».