— Да заткнитесь вы, — рявкнул Рулль. — Если сюда заглянет шеф, он вкатит нам пять страниц английского, и будем сидеть до вечера.
— Знаете вы этого господина?
Годелунд протянул д-ру Немитцу через стол какую-то фотографию.
— Нет. Кто это? Киноактер?
— Я не знаю. Его фамилия мне ничего не говорит.
— А у кого вы отобрали этот снимок?
— В шестом «Б» на прошлой неделе.
— Это же пресловутый американский тенор, — сказал Нонненрот и передал фотографию дальше. — Джимми — Карузо современных дикарей.
— Ну и физиономия! — заявил Харрах и поднял очки на лоб. — И такой тип — кумир нынешней молодежи.
— Вы верите, что это действительно так? — спросил Годелунд.
— Уважаемый коллега, однажды случайно я оказался во Франкфурте, когда этот халтурщик давал, не знаю, как это назвать, концерт — не скажешь…
— Show, — сказал Кнеч.
— Да, как будто бы теперь это называется именно так. Значит, давал представление. Перед — чтобы не соврать, — перед пятью тысячами юнцов!
— Полузрелых!
— Этого слова, коллега Нонненрот, я из педагогических соображений никогда не употребляю! Но вы, конечно, правы.
— А к концу в зале не осталось ни одного целого стула!
— Я как раз и хотел это рассказать! Вы тоже слышали об этом?
— Это был не Джимми Робинсон, — сказал Виолат. — Тот жил в Федеративной республике только в качестве GI. Наверное, вы слушали кого-то другого.
— Вы удивительно хорошо осведомлены об этом выдающемся артисте, уважаемый коллега!
— У всех этих дергунчиков — золото в коленной чашечке, — изрек Нонненрот.
— Когда вы назвали это имя, я вспомнил другой случай, хотя он произошел несколько лет назад, — сказал Хюбенталь. — Тогда один из этих, пожалуй, психологически правильнее будет сказать «полузеленых», — так вот, один из них написал мелом на стене Бамбергского собора…
— «Моего бога зовут Джимми» — я тоже читал об этом, — сообщил Харрах. — Это даже была девчонка.
— Разве это не кошмар?
— Ужасно. Но симптоматично.
— И это народ поэтов и мыслителей!
— Ничего удивительного, господа, — сказал Матушат, — что дисциплина, производительность труда, нравственный уровень год от года все падает.
— При таких-то образцах!
— Но неужели у нашей молодежи действительно нет других идеалов, кроме этого печально знаменитого тенора и ему подобных? — спросил Хюбенталь и с возмущением оглядел присутствующих.
— Альберт Швейцер! — предположил Годелунд.
— Да, для безмолвных созерцателей. Но где они теперь?
— Разве интересы этих юнцов не сосредоточены целиком на девчонках?
— Ну конечно. Неужели вы думаете, что в нашем шестом «Б» кто-нибудь возводит в идеал Альберта Швейцера? Уве Зеелера — еще пожалуй или, если брать повыше, Вернера фон Брауна…
— Или Бриджит Бардо!
— Господин Нонненрот, господин Нонненрот, — произнес Годелунд.
— Скажите, это правда, что Альберт Швейцер больше уже не немец? — спросил Матушат.
— Швейцер не немец? То есть как?
— Говорят, он принял французское подданство.
— Когда?
— После первой мировой войны.
— Первый раз слышу, — сказал Годелунд. — Моя жена обязательно бы мне рассказала. Она с юных лет занимается Альбертом Швейцером.
— Вам это сообщил какой-нибудь француз? — Хюбенталь никак не мог примириться с новостью.
— Нет. По-моему, это было в «Шпигеле».
— Мерзкий журнал! Не читаю из принципа.
— Поверьте, господа, там сотрудничают одни подонки. А широкие массы интеллигенции попадаются на их удочку.
— Подрывная тактика!
— Не знаю, что думаете по этому поводу вы, но если всякий паршивый журнальчик может забрасывать правительство грязью…
— Демократия, уважаемый коллега!
— Да, но к чему мы придем?