Рулль еще раз перетасовал карточки и снова снял верхнюю. На этот раз он прочел: «Ты приобрел в моих глазах нечто загадочное, присущее всем тиранам, чье право зиждется на личной воле, а не на разуме».
Он перемешал в третий раз; на карточке, которую он вытянул, было написано: «Нет свободы без взаимопонимания».
Он сунул эти три карточки в карман куртки, остальные положил обратно в ящик, открыл дверь и крадучись спустился вниз, на вечернюю улицу.
Когда он пересекал вокзальную площадь перед «Милано», часы пробили половину девятого.
Шанко сказал:
— Зачем, собственно, вы нас сотворили до женитьбы?
Мать Шанко продолжала гладить, только носом шмыгнула в ответ.
— И почему вы хотя бы не поженились, когда уж дело было сделано?
— Ему отпуска не дали.
— Трепотня! В бундесвере дают отпуск, когда у бабушки насморк.
— Война была!
Шанко лежал на диване в кухне и держал над собой, как зеркало, солдатскую фотографию отца в черной рамке.
— А он был недурен, мой уважаемый создатель!
Мать поставила утюг на перевернутое блюдце, подошла и вырвала фотографию из его рук.
— Ну и дрянь же ты! — пронзительно вскрикнула она.
— Да, я знаю. Безотцовщина!
Шанко вскочил с кровати, встал перед зеркалом и принялся выдавливать угри.
— Ты сделал уроки?
— Завтра утром сделаю.
— Гюнтер, ты хоть на этот раз не сплошаешь?
— Какие могут быть сомнения, старушка! А потом меня зачислят на довольствие в бундесвер, и ты избавишься от лишнего рта.
Мать так резко поставила утюг, что блюдце разбилось.
— Хватит! Нет больше моего терпения! Как ты смеешь мне грубить, бродяга ты этакий! Завтра с утра пойду к опекуну! Я не для того восемнадцать лет мучилась, чтобы…
— Ладно, ладно, старушка! Перемени пластинку. Я все равно сматываюсь.
Через темный коридор Шанко, топая, прошел в боковую комнатушку, которую делил со своей сестрой — они были близнецы.
Он бросился на кровать, снял с полки «За кулисами экономического чуда» и прочел несколько страниц.
— Вот сволочи! Ну и сволочи! — сказал он громко.
В коридорчике послышались мелкие шажки его сестры; не вставая с постели, он сказал:
— Не ссудишь ли мне пару монет, систер?
— Нет! А на что?
— На кино.
— С кем?
— Вы, бабы, день и ночь только и думаете: с кем?
Шанко встал, порылся в карманах брюк, ухмыльнулся и принялся набивать гильзу.
— Что тут было с мамой? — спросила сестра и включила транзистор.
— Обычный цирк.
— Она ревела.
— Это с ней частенько бывает.
— До чего же ты противный!
— А ты прелестна, Розмари!
— На твоем месте я бы от стыда сквозь землю провалилась!
— И я на твоем тоже.
— Это еще почему?
— У тебя опять засос на шее.
— Врешь!
— Вот, прошу убедиться, чуть ниже.
Шанко вынул из кармана зеркальце и поднес сестре. Она покраснела и стала искать пудреницу.
— Вот видишь! Деньги возбуждают чувственность. Сколько он платит?
— Позаботься лучше о том, чтобы найти работу! — сказала сестра и уселась к туалетному столику.
— Уже все в порядке, систер.
— Так я и поверила. Кому ты нужен?
— Представь себе — бундесверу.
— Кому?
— Бундесверу.
Шанко встал по стойке «смирно», потом прошелся парадным шагом по комнате.
— Ах, так вот почему ты сегодня нос задираешь! Там хоть начальство будешь уважать!
— Не надо преждевременных иллюзий, систер. Я не пойду!
— Что? По-моему, ты должен…
— Я откажусь, систер.
— Это не разрешается!
— Поверьте, что все разрешается, уважаемая систер! Слыхала ли ты о том, что такое демократия? Основной закон Федеративной Республики Германии, статья четвертая, абзац третий…
— А как ты объяснишь причину?
— Причину? Совесть не позволяет — вот и причина!
— Совесть! Трус ты, больше никто!
— Осторожно, систер, оскорбления такого рода караются по закону. Я ранний христианин, да будет тебе известно…
— Чего?
— Ранний христианин, то бишь христианин-протестант, придерживающийся библии. А Христос сказал: «Поднявший меч от меча и погибнет».
— Кто тебе вбил в голову этот бред собачий? Наверняка Лумумба!
— А ты пошевели мозгами, систер! За одного дурака, правда, двух умных дают, зато умные снимают сливки.
— Мерзкий паяц!
Шанко залился высоким жеребячьим смехом, потом раздавил папиросу о подоконник.