Когда политические органы оказываются до такой степени беспомощны, центр тяжести приходится переносить на семью. Но, к сожалению, беспомощны не только органы власти, беспомощен — при всем моем почтении к нему — и Наблюдательный совет школы. Это же просто скандал, кому и каким образом достался пост штудиенрата.
Как на ярмарке. Не опыт имеет решающее значение и не моральные качества — нет, только партийная принадлежность и протекция. В домах священников и в партийных центрах решают, кого продвинуть, а кого задвинуть. Я это испытал на собственной шкуре. Ум и порядочность теперь ничего не стоят. Что правда, то правда: при Гитлере этого кумовства не было. Тогда по крайней мере в этой области соблюдались строгие нормы. Конечно, какого-нибудь красного или тем более еврея не стали бы терпеть. Но в остальном царил порядок!
А без этого — до чего докатится народ? Народ, который когда-то славился во всем мире своим образцовым чиновничеством. Прусский чиновник. Еще немного — и он мог бы потягаться даже с прусским офицером. А ныне? Коррупция поистине китайских масштабов. Всякий раз, когда я смотрю на это здание, во мне закипает желчь. Школьная новостройка 1959 года стоила 2,7 миллиона марок — и нет ни актового, ни гимнастического залов, ни бассейна для плавания! Нет даже душевой. Это же скандал. Сколько заявлений я подал в строительное ведомство, когда познакомился с планами? Сказать дюжину — будет мало. В строительное ведомство, обер-директору, ландрату, бургомистру, правительству — все без толку. Господам за зеленым столом, конечно, лучше знать — опытного школьного работника им слушать было скучно, а от моего заключения они просто отмахнулись. Только полный провал их проекта доказал мою правоту! Школьная новостройка, устаревшая еще до того, как в ней, четыре года назад, обосновался первый класс! Скандал. Теперь, после энергичного протеста родительского совета, теперь, в год выборов, — теперь вдруг обещают средства на пристройку павильона! А как только выборы пройдут — выяснится, что денег нет! Если бы в комиссии по делам школы и культуры сидел я — они бы у меня забегали…
— Доброе утро, уважаемый коллега Грёневольд! Боюсь, что нам придется топить до конца квартала. Ну, что там еще такое, Бекман?
— Я обнаружил надпись, господин директор!
— Надпись? Что еще за надпись?
— У вас на двери, господин директор. Вот наглость-то! Чего-то там такое про тирана…
— У меня на двери? На двери моего кабинета?
— Да, господин директор.
— Это уж… ну, ладно, сейчас разберемся! Извините, коллега. Вот видите, что делается, — радуйтесь, что не сидите на моем месте.
Бекман распахнул широкую стеклянную дверь, следом за директором прошел по нижнему коридору и поднялся на второй этаж.
— Я ничего здесь не вижу! — сказал Гнуц, подойдя к своему кабинету.
— Пять минут назад эта штука еще висела! — уверял Бекман. — Может быть, фрейлейн Хробок…
Гнуц открыл дверь.
Фрейлейн Хробок стояла перед зеркалом, зажав губами шпильки, и причесывалась.
— Это вы сняли с моей двери надпись? — раздраженно спросил Гнуц.
— Да, я думала…
— Что вы думали?
Фрейлейн Хробок с обиженным видом подошла к своему столу и молча протянула директору маленькую твердую карточку.
Гнуц прочел текст, забарабанил пальцами по столу, перечитал еще раз и решительно сказал:
— Это уже предел!
Бекман негодующе кивнул.
— И много вы еще нашли этой гадости?
— Нет.
— Вы всюду смотрели?
— Да! То есть всюду на первом этаже, господин директор.
— А здесь не смотрели?
— Нет.
— И наверху нет?
— Нет. Я как раз хотел…
— Пойдемте!
Перед дверью учительской Гнуц в ярости остановился.
— Пожалуйста!
Бекман заложил руки за спину, наклонился вперед и через плечо директора, вместе с ним прочел: «Не бывает свободы без взаимопонимания».
— Снимите эту гадость! Осторожно! И пойдемте дальше!
Они прошли по коридору второго этажа, оглядывая двери классов, но больше ничего не обнаружили и поднялись на третий этаж.
— На дверях шестого «Б», — весело сказал Бекман, — я и отсюда вижу.
— На дверях шестого «Б», — вне себя повторил Гнуц. — Как нарочно, на дверях выпускного класса!
На этот раз он прочел вслух:
— «Человек не вполне виновен, ибо не он начинал историю; но и не вполне невиновен, ибо он ее продолжает».
— Неслыханно! — сказал Гнуц и открыл дверь в класс.
На доске красным мелом было написано двустишие.