— Ненормальный, с Church Army club.
— «Майн кампф» там тоже показывали?
— В прошлом году.
— Ну и что?
— Они уже и так все знали.
— Представляю, — сказал Тиц.
— То есть как?
— На воре шапка горит.
— Нацист, — сказал Шанко.
— Комсомолец!
— Всегда впереди своего времени, — сказал Затемин.
— Мы вернемся, камрады!
— Ты так думаешь!
— Ребята, послушайте-ка Элвиса: какие номера откалывает!
«Блю Гавайи» вместе с Элвисом пела половина класса.
— Заткнитесь! — крикнул Рулль.
Никто его не слушал.
— Не старайся зря, — сказал Адлум. — В этом сумасшедшем доме ничего не исправишь.
— Да дело же совсем не в них. Что с этих бедняг возьмешь? Им просто все безразлично, чертовски безразлично. А учителя, которые должны вывести их из спячки, понимаешь, сами заражены сонной болезнью. Мне кажется, они вообще не замечают, какое старье нам преподносят.
Рулль подпер руками подбородок и задумался.
— Я тебя не понимаю, Фавн, — сказал Адлум. — Учителя в порядке: они нас не трогают, не теребят, и мы можем спокойно делать, что нам надо. Мне они нравятся. Большинство — просто очень симпатичные старички.
Рулль пристально посмотрел на Адлума, подтянул колени к подбородку и стал кататься по своей скамейке, корчась от смеха.
— Тоже позиция, — невозмутимо сказал Затемин. — Снобизм. Его хватили по голове пыльным мешком — правда, мешок был не простой, а золотой!
Он вдруг бросился на Адлума и закричал:
— Ты, слышишь, мы должны что-то делать!
Рулль перестал смеяться, схватил Затемина за руку, оттащил его от Адлума и сказал:
— Но я пытался! Сегодня я сделал попытку…
— Какую?
— Что-то предпринять.
— Не понимаю, — сказал Затемин.
Рулль снова уселся за свою парту, натянул воротник свитера по самые уши и пробормотал:
— Я смываюсь.
— Старик уже говорил, когда будет заключительный педсовет, коллега Харрах? — спросил Кнеч.
— Насколько мне известно, нет. Мы можем это потом выяснить.
— Я надеюсь, аттестат получат все? — спросил Куддевёрде.
— По-моему, есть спорные случаи: это Гукке, Нусбаум, Курафейский, — сказал д-р Немитц.
— Курафейский? Ведь осенью у него было все в порядке.
— Знаю, знаю, но с рождества он заметно убавил темпы. За пять метров до финиша. К сожалению.
— Мы послали родителям предупреждение?
— Нет, — сказал Криспенховен.
— Нет?
— Нет, у него была тройка с натяжкой по немецкому, вот и все.
— Тройка с большой натяжкой — и то лишь при очень доброжелательном к нему отношении.
Криспенховен перелистал журнал и сделал себе какие-то пометки.
— По немецкому он получит теперь то, что заслуживает: двойку, — сказал д-р Немитц.
— Неужели действительно ничего нельзя сделать? — спросил Криспенховен.
— Боюсь, что нет.
— Даже если вы сложите отметки за письменные и устные ответы?
— Сглаживать острые углы, — сказал Нонненрот и записал в шахматной задаче, напечатанной в иллюстрированном еженедельнике, ход конем.
— Нет, по письменному у него тройка с огромной натяжкой, и то если смотреть сквозь пальцы, а в устных ответах, кроме глупых острот, из него ничего не вытянешь — во всяком случае, на моих уроках!
— Но по математике у него твердая четверка, — сказал Криспенховен. — Это как-то компенсирует отставание по немецкому, и он пройдет.
Д-р Немитц поднял брови.
— При условии, что он не схватит единицу!
Криспенховен снова перелистал журнал.
— По другим предметам у него все обстоит благополучно.
— Как он у тебя, Вилли?
Нонненрот сложил иллюстрированный журнал и сунул в карман пиджака.
— Кто?
— Курафейский.
— Его что, надо срезать?
Д-р Немитц заклинающе поднял обе руки.
— У меня он получил единицу.
— Ну, если у него по немецкому единица, на нем можно крест ставить.
— Коллега Криспенховен вывел ему по математике четверку.
— Я считаю, что мы не можем дать аттестат зрелости юноше, у которого плохие отметки по родному языку, — вмешался Хюбенталь.
— Почему ты хочешь утопить Курафейского? — спросил Нонненрот, прикрыв рот рукой так, чтобы не слышали другие.
— Приказ шефа, — ответил д-р Немитц, не пошевелив губами.
И тут же сказал громко:
— По твоему предмету у него тенденция к удовлетворительной оценке или к неуду?
— У него вообще нет никаких тенденций, — сказал Нонненрот. — Он сидит весь урок и глазеет на меня, будто я дева Мария.