— Не думай, Рулль, что учителю всегда все ясно, что у него на все есть готовое решение, — сказал Грёневольд. — Не обижайся на меня, но я еще не знаю, что тебе ответить. День был довольно тяжелый.
— У меня тоже был не очень легкий, — сказал Рулль. — Пожалуйста, скажите только еще что-нибудь хорошее!
Грёневольд отвернулся и взял в руку бутылку.
— Столько хорошего, сколько тебе хотелось бы слышать, я не знаю, — сказал он.
Рулль встал, подошел к книжным полкам и взял с полки коробку. Плоский черный футляр, в котором под стеклянной крышкой лежал Железный крест первой степени. Рулль внимательно посмотрел на него и залился своим раскатистым, похожим на ржание смехом.
— Положи на место! — сурово сказал Грёневольд.
— Простите!
Грёневольд не ответил. Рулль поставил коробку на место и опустился в кресло.
— Скажите еще что-нибудь о Федеративной республике. Что-нибудь хорошее! Почему здесь надо жить, — сказал он неуверенно.
— Попытайся хоть раз сформулировать, что ты имеешь против нее!
— Я считаю, то, что я сказал о школе, относится не только к школе. В деталях — да, но не в главном. И я считаю: школа типична для всей Федеративной республики!
Грёневольд сказал:
— Это как-то не очень ясно.
— Но, дорогой господин Грёневольд, здесь ведь тоже расправляются с теми, кому не везет, то есть общество расправляется с ними, бойкотирует их! Только удачей, только удачей они определяют цену человека, его достоинство. А удачу они меряют по кошельку. Есть у тебя деньги, значит ты удачлив, чего-то стоишь.
Грёневольд засмеялся.
— Возьмите хотя бы хромого Вебера — двадцать лет от него все в городе старались избавиться, как от фальшивого пятака. Был никчемный и никому не нужный бродяга. Каждый норовил обдурить его, поиздеваться над ним. Словно он родился только для того, чтобы те, кто рядом, могли убедиться в собственной нормальности!
Грёневольд подошел к буфету, налил себе стакан минеральной и запил таблетку.
— Не кричи так, — сказал он.
Рулль замолчал, но только на секунду.
— Да, а теперь он выиграл в лотерее и строит новый дом. И вот он уже уважаемый человек — ведь у него есть «мерседес» и он строит дом!
— А может быть, не только за то, что он строит дом и у него есть машина, Рулль?
— Не машина, а «мерседес»! Именно «мерседес». Если бы у него был «фольксваген», его уважали бы вполовину меньше.
— Может быть, все же и за то, что он не швыряет свои деньги на ветер, Рулль! Здесь, в этой стране, у людей есть здоровое стремление к деловитости.
— Ах, не понимаете вы меня, господин Грёневольд! Престиж и приличие — вот о чем идет речь. «Надо соблюдать внешние приличия!» — любимое выражение господина Годелунда. Как я ненавижу эти слова! Целых семь лет я слышу их здесь…
— Шесть, Рулль.
— Нет, семь! Я же оставался на второй год.
— Почему?
— По глупости. Семь лет я непрерывно слышу: «Надо соблюдать внешние приличия». Вот и получается: внешняя видимость морали. Внешняя видимость гуманности. Видимость христианства. Видимость культуры. Единственно, что не является видимостью, это деньги, господин Грёневольд! Деньги, которые приходят вслед за удачей; они одни принимаются во внимание. Здесь это единственная валюта, которой оцениваются люди, с которой они считаются.
— Ты думаешь, в какой-нибудь другой стране дело обстоит по-другому? — спросил Грёневольд.
— Дорогой господин Грёневольд, два года назад я поехал во время летних каникул в Грецию, в самую глубь страны. В прошлом году я отправился в Ирландию — там это было не так. Какой-нибудь бедный трудяга там тоже человек, а не изгой, и его принимают как равного на каком-нибудь празднике или там еще где-нибудь. Он тоже получает что-то от жизни, не только это мерзкое сочувствие. Вы понимаете, там само собой разумеется, что люди его не отвергают, хоть он и неудачник и ему нечем козырнуть!
— Это бедные народы…
— Тогда лучше бы мы тоже были бедные.
— Ты знаешь, чего бы мы тогда хотели, Рулль? Снедаемые честолюбием и завистью, мы хотели бы одного, и как можно скорее: быть удачливыми и солидными, как немцы в Федеративной республике, то есть как мы!
Рулль с досадой посмотрел на Грёневольда, налил себе еще полстакана вина, выпил и сказал:
— Да, тогда я, пожалуй, двинусь.
Грёневольд усадил его обратно в кресло.
— Что тебе не понравилось в моем ответе, Рулль?
Рулль вскочил.
— Можно мне еще раз поставить «Go down, Moses»?
Грёневольд кивнул.
Рулль поставил пластинку, сжался в своем кресле и принялся покусывать кончик трубки.