Грёневольд молчал.
— А теперь скажите все-таки что-нибудь хорошее о Федеративной республике, — упрямо повторил Рулль.
— Она позволяет тебе задавать все твои вопросы и не предписывает мне ответа, — сказал Грёневольд.
Рулль вскочил.
— Но ведь этим не проживешь, господин Грёневольд.
— Этим нет, Рулль, но с этим. Федеративная Республика Германии — государство, которое не навязывает мировоззрения, к счастью, она этого не делает или по крайней мере еще не делает.
— Я не вижу тут никакого счастья!
— Почему же?
— Хорошо, пускай это государство, которое не предписывает ответа. Но ведь ответа и нет! Нет ответа, за который можно было бы ухватиться.
Грёневольд подошел к масляному нагревателю, увидел, что масло в нем выгорело, и взял себе шерстяное одеяло.
— Рулль, я знал одно государство, которое давало ответы! Ответы, которыми жили люди, — миллионы людей жили ими. Удивительная жвачка из готовых ответов — двенадцать лет подряд. А цена за нее — пятьдесят пять миллионов погибших, не считая калек и людей с загубленной жизнью. И сколько еще поколений, ищущих ответа — как твое, да и мое, Рулль?
Рулль не ответил, подошел к вешалке в прихожей и взял свою куртку.
— У тебя же наверняка есть несколько учителей, которые тебе симпатичны, ну, например, ваш классный руководитель? — спросил Грёневольд.
— Да. Есть учителя, которым хочется подражать…
— Хорошо. А теперь скажи мне, каков он, твой образцовый учитель?
Рулль подумал и, запинаясь, ответил:
— Он не злопамятен. Терпеливо относится ко всяким глупостям. Всегда находит время. Всегда готов что-то объяснить. Имеет основательные знания по своему предмету. Подготовлен к занятиям. И главное — он выспавшийся, уравновешенный, без заскоков. Он никогда не затаптывает учеников в грязь. Он скромен. Честен, в том числе и по отношению к нам. И ему можно все рассказать.
Грёневольд встал, провел рукой по волосам Рулля и сказал:
— А теперь тебе пора.
— Поймите меня, пожалуйста, правильно, — сказал Рулль. — Но вы, господин Криспенховен и господин Виолат — единственные, кто нам действительно что-то дает. Не только математику, химию, историю и французский, но и нечто важное — помощь. Другие учителя вечно прячутся за своими скудными знаниями и своим скудным жизненным опытом, но скоро замечаешь, что это просто трюк. В действительности они застряли на одном месте — еще двадцать или тридцать лет назад; и, когда поймешь это, становится страшно! И потому те двое, трое нужны нам вдвойне.
Рулль рисовал винной каплей по столу. Они прошли в прихожую. Рулль надел свою черную куртку.
— Сегодня утром обо мне не говорили в учительской? — спросил он.
— Нет.
— В самом деле нет, господин Грёневольд?
— Да нет же, Рулль. Почему ты спрашиваешь?
— Вы помните цитаты, которые я показал вам вчера?
— Да.
— Сегодня утром я повесил их в школе.
— Где?
— Одну на дверь шефа. Одну на дверь учительской. Одну в нашем классе. А две я написал на доске.
— О! Без сомнения, ты был кроток, как голубь, Рулль, но был ли ты мудр, как змея, мне пока не ясно.
— Вы что-нибудь уже слышали?
— Нет.
— В самом деле нет, господин Грёневольд?
— В самом деле.
Грёневольд зажег свет на лестнице.
— Мне надо теперь заявить, что это я сделал? — спросил Рулль.
Грёневольд помедлил с ответом.
— «Свобода заключается в том, чтобы иметь право делать все, что не вредит другим!» — сказал Рулль. — Декларация прав человека, статья четвертая. Это мы проходили на ваших уроках.
— Неплохо. Но выводы, которые ты делаешь из того, чему вас пытаются обучить, слишком прямолинейны.
— Если будут кого-то подозревать, я, конечно, заявлю, что это я, — сказал Рулль.
— Если ты так решил, оставайся при своем решении. Но об этом нам надо будет с тобой еще поговорить.
Они попрощались в подъезде.
«Из парня может выйти толк, — подумал Грёневольд. — Надо надеяться, что все синяки, которые он получит, стукаясь об острые углы, будут не напрасны. Для него и для углов».
Рулль был уже на противоположном тротуаре, когда Грёневольд крикнул ему вслед:
— Подожди минутку! — Он перешел на противоположную сторону, дошел вместе с Руллем до ближайшего фонаря и сказал: — Я так и не ответил тебе.
— Ничего. Зато вы слушали меня.
— Мне кажется, в том, что ты сказал, многое верно. Но много и путаного, неточного или направленного не по адресу. Это касается не только нашей школы или ФРГ, но и мира, в котором мы живем и с которым всегда было много хлопот у каждого, кто принимает его всерьез. Мне кажется, я понял, что тебя угнетает, Рулль. Но в то же время я понимаю, правда с горечью, горечью, которую сам не одобряю, бессилие многих нынешних учителей. Нашу усталость, нашу трусость, недостаток любви, знаний и сил. Это не только их личная вина, Рулль, поверь мне! И не только вина этой страны, которая, право же, не более несовершенна, чем всякое другое человеческое общество. По существу, и ты и полмира вместе с тобой, вы ищете авторитета власти, который лишает людей свободы, той самой свободы, ради которой они много столетий подряд боролись против всякого авторитета. Другая половина мира уже этого добилась. Но жажда авторитета — слабость, поверь мне, Рулль. Потрясающая, вполне понятная и в твоем возрасте более чем простительная слабость. Когда двадцать четыре года назад — мне было столько лет, сколько тебе сейчас, — я пересек границу и убийцы остались позади, тогда я понял, что такое свобода. Она означала: не надо бояться. Это ощущение до сих пор еще не совсем улетучилось, Рулль! События тех лет не остались моим единственным опытом соприкосновения со свободой, а только лучшим из них, и все же я тогда решил любить свободу больше, чем авторитет, который у нас все отнимает. И поэтому год назад я приехал сюда… И хотя сегодня я знаю еще лучше, чем тогда, как тяжело, как нечеловечески тяжело бывает иногда жить здесь одной только свободой, я бы не стал отнимать ее у тебя.