Випенкатен вздрогнул.
— Что вы сказали? — спросил он, на сей раз близко подойдя к Бекману.
— Я? Я просто сказал: я ведь знаю, кто нарисовал на стене нужника эту штуку.
— Господин Бекман, — сказал ошеломленный Випенкатен, — я надеюсь, не кто-нибудь из наших?
— Да что вы, господин Випенкатен, напротив, то есть…
— Что, Бекман?
Бекман посмотрел на заместителя директора внимательно, словно стараясь что-то припомнить.
— Об этом я хотел бы, как время придет, поговорить с господином директором, — сказал он медленно, — а он будет только ко второму уроку.
Випенкатен в бешенстве взглянул на дворника, резко повернулся и быстро зашагал к школьному двору.
Попугай, черно-красно-коричневый и обработанный евланом, чтобы не сожрала моль, стоял на столе, за которым проводились заседания. Его мертвые глаза глядели на мир с достоинством, не оставлявшим сомнения в том, что когда-то ему случалось присутствовать на весьма важных беседах.
— Это позор для всей школы! — сказал Випенкатен, адресуясь к спинам трех коллег, которые стояли у закрытых окон и смотрели вниз на стену общественной уборной.
— Я не склонен придавать этому значения, — сказал Гаммельби. — С дураков какой спрос?
Годелунд задумчиво покачал головой.
— Сначала необходимо выяснить, есть ли какая-нибудь связь между этим мерзким рисунком и надписью. Что касается меня, то я не могу усмотреть тут взаимосвязи.
— Глупая мальчишеская выходка! — резюмировал свои впечатления Нонненрот. — Главное — не проявлять еврейской нервозности. Самое разумное, если мы замнем все это дело.
— То есть как?
— Пускай дворник возьмет щетку для чистки уборной и сотрет всю эту идиотскую мазню. Пусть покажет, как он умеет убирать. И на этом инцидент исчерпан.
— Ну, я лично не уверен, господин Нонненрот, правилен ли этот метод с педагогической точки зрения.
— Мое мнение таково, что тут только руководство школы может принять правильное решение, — сказал Випенкатен официальным тоном.
— А дуче уже появился?
— Господин директор придет только ко второму уроку.
— Детки, не делайте из неприличного звука в ванне грозу в бундестаге. Поговорим друг с другом по-свойски, — сказал Нонненрот. — Кто-нибудь знает, этот маляр из наших оболтусов?
Випенкатен похолодевшим взглядом выразил свое несогласие.
— Дворник в курсе дела, — сказал он коротко.
— Кто?
— Дворник Бекман.
— Одну минуточку!
Годелунд подошел ближе.
— Я не понимаю. Почему именно дворник…
— Он застал этого паршивца на месте преступления.
— Когда?
— Вероятно, вчера вечером.
— Старина, да ведь по вечерам он все видит в двух экземплярах! — рявкнул Нонненрот. — Пусть докажет, что видел двух паршивцев, тогда я ему поверю, что он видел одного.
— И кто это был? — невозмутимо продолжал Годелунд.
— Это он хочет сообщить только господину директору. Во всяком случае, так он выразился.
— Вот это номер.
— Пролетарий и есть пролетарий, — пояснил Нонненрот. — Даже если у него в уборной телевизор.
— По моему скромному разумению, этот человек абсолютно не пригоден для занимаемой должности.
— Скажите лучше: он невыносим. В конце концов все мы знаем, в чем тут дело.
— В чем же? — спросил Нонненрот.
— Ну, у него где-то есть рука, иначе его уже давно привлекли бы к ответственности.
— Где-то, господин коллега, где-то? Не смешите! — сказал Випенкатен. — Зачем нам играть в жмурки? Когда об этом все воробьи чирикают в городе.
— Черт подери! В чем дело? — спросил Нонненрот.
Дверь открылась, и, с трудом переводя дыхание, вошел Крюн.
— Я уж думал, опоздал, — сказал он, задыхаясь.
— Сюда ты никогда не опоздаешь, камрад, — сказал Нонненрот.
Годелунд посмотрел на часы над портретом федерального президента и взялся за свой портфель.
— Что ты думаешь об этой афере? — спросил Нонненрот.
— Какой афере? Я ничего не знаю!
— Афера «Писсуар»!
— Ничего об этом не слышал. А в чем дело?
— Типично для товарища Крюна, — сказал Ноннеирот. — Забыл, что среди шмоток, оставшихся со времен службы на зенитной батарее, еще хранит портрет фюрера, не слушает свою жену, когда спит с ней, и является на собственные похороны в плавках.
— Вы только бросьте взгляд вниз, сюда, пожалуйста! — сказал Випенкатен, сопровождая свои слова трагическим жестом.
Крюн поспешил к окну.
— Колоссально! А уже известно, кто?
— Во всяком случае, кто-то из наших кандидатов на Нобелевскую премию из шестого «Б».