— «Но толку от этого было мало».
— Вот, пожалуйста, хочешь сам себя уличить во лжи, Рулль?
Рулль сказал:
— Можно мне сесть?
Випенкатен вздрогнул.
— Как считают коллеги? — спросил Гнуц.
— Но… но об этом и речи быть не может, — в ужасе сказал Випенкатен.
— Продолжай, Рулль!
Рулль опять поднял левое плечо.
— Я не знаю, как мне объяснить вам это, — пробормотал он. — Я неточно выразился: мы многому научились здесь по математике, истории, французскому, по немецкому, английскому и другим предметам. Почти по всем предметам. Но, если не считать уроков господина Криспенховена, господина Грёневольда и господина Виолата, это было все.
Гнуц протянул вперед обе руки и положил их на стол, слева и справа от белого листка ДИН-А4.
— Этого я не понимаю, — сказал он без всякой иронии.
Рулль растерянно посмотрел на него и обернулся к д-ру Немитцу. Тот снова пускал к потолку спирали дыма.
— Может быть, ты переведешь нам все это на логичный немецкий язык, Рулль, — сказал Гнуц. — Мы многому научились, почти по всем предметам. Но, кроме уроков господина Криспенховена, господина Грёневольда и господина Виолата, это было все.
Рулль продолжал смотреть на д-ра Немитца, который теперь наклонился вперед, осторожно держа сигарету между большим и указательным пальцами.
— Мы учили наизусть бревиарий, но не знаем сущности христианства, — сказал Рулль наконец.
— Вот как! Значит, ты говоришь о господине викарии Вайнштоке?
— Нет. Я евангелист.
— Но, Рулль, ты только что, секунду назад, сказал — как звучала эта фраза, фрейлейн Хробок?
— «Мы учили наизусть бревиарий, но не знаем сущности христианства».
— И вдруг выясняется, что ты евангелист! Это же чепуха какая-то, Рулль! Ты нас что же, дураками считаешь?
— Я не хотел ничего сказать о господине Годелунде! — в ярости процедил Рулль сквозь зубы. — Он, пожалуй, из учителей лучше всех подготовлен. Я сказал бревиарий вместо «Малый катехизис». И кроме того, для нас дело было вовсе не в религии, вернее, не только в одной религии. Или, может быть, все-таки в религии. Но вообще…
— Вообще? — спросил Гнуц и снова посмотрел вокруг.
— Да, мы действительно многому выучились здесь в школе, господин директор! То есть, я хочу сказать, множеству, множеству нужных вещей, для работы там или для чего-нибудь еще. Но мы не научились ничему, что помогало бы жить, понимаете? Ничему, что помогало бы, ради чего стоило бы…
Рулль замолчал и, замкнувшись, посмотрел в окно.
— Ты с невероятным спокойствием говоришь о таких важных вещах, — сказал Гнуц и с ухмылкой посмотрел на своих коллег. — Я, Рулль, тоже мог бы процитировать: «Был темен смысл твоих речей». Но пока оставим это. Меня вот что интересует: как ты пришел к идиотской мысли напакостить именно таким образом?
Рулль присел на корточки, примостившись на собственных башмаках.
— Прекрати это безобразие! — сказал Гнуц.
Рулль поднялся.
— Я подумал: посмотрим-ка, что они на это скажут. Должны же они что-то сказать?
— Они?
— Наши учителя. Хотя бы некоторые. Некоторые из тех, кого это касается в первую очередь. Надо же нам научиться говорить с ними. Пусть они спросят: «А чего вы, собственно, хотите? Что с вами происходит?»
— Можно мне теперь осведомиться, кого ты имеешь в виду под этими некоторыми?
Рулль промолчал.
— Пожалуйста!
— Я считаю, что это нечестно, господин директор, если я сейчас скажу что-то о тех, кого здесь нет, кто не может защищаться.
Гнуц многозначительно усмехнулся.
— Тогда спокойно говори о тех, кто здесь! — сказал он приветливо.
Випенкатен снова выпрямился.
— Но это же невозможно! — сказал он.
Директор сделал вид, что не слышит.
Рулль посмотрел на него, пригладил волосы и пробормотал:
— Ну, например, доктор Немитц.
Обернувшись, Випенкатен посмотрел на своего коллегу отсутствующим взглядом.
— Что ж, прошу, — с насмешкой сказал д-р Немитц.
— У доктора Немитца обычно было так, — сказал Рулль. — Он входил, держа в одной руке «Альгемайне дойче цайтунг», в другой — пачку тетрадей для проверки и бутылку кефиру. «Доброе утро, ребятки! Садитесь!» Он садился. Потом мы вынимаем свое чтение — «Процесс» или там что-нибудь другое, что мы как раз проходим, — и начинаем читать. Читаем в среднем по десять страниц. Когда десять страниц прочитаем, доктор Немитц говорит: «Читайте еще раз!»