Я не могла осуждать Марка.
То, что он не проникся ко мне теми же чувствами, что и я к нему - не его вина. Это я, тонущая в болоте воспоминаний душа, ухватилась, спасаясь, за первое попавшееся под руку деревце. Он свою функцию выполнил - помог выбраться на твердую почву. Теперь его задача - расти дальше, радоваться солнышку и избегать встреч с дровосеками.
Я же, придавая большое значение этому спасению и спасителю, как, впрочем, всему в моей жизни, не могла не привязаться к нему, не прирасти какой-то своей частью. Потому, что после череды утрат и потерь он оказался первым моим приобретением... подарком судьбы...
А дареному коню, как говорится...
Теперь он, наверняка, ехал в машине в обнимку с подружкой и строил многообещающие планы на вечер. А я сидела на кухне с чашкой чая в одной руке и конвертом в другой... И лил дождь....
Джеки, моя старая умная дворняга, вошла в кухню и недоумевающе вильнула хвостом. В переводе на человеческий язык это означало: “Эй, а что мы гулять не идем?!”
Я с обреченно-несчастным видом сказала ей:
- Там мокро, Джеки!
Собака посмотрела на меня с укоризной. “А если бы твой туалет был на улице? ”
Моя совесть заскрипела, завозилась беспокойно в своем уголке.
- Хорошо. Подожди минуту..., - смирилась я и, отхлебнув чая, достала из конверта лист фирменной штампованной бумаги.
В правом верхнем углу стояли реквизиты пансиона “Легран”, далее под официальным приветствием чернел текст на саби - языке пилигримов.
“Милостивая госпожа К.! Извещаю Вас, в ответ на Ваш запрос, что лицо (линейно), разыскиваемое Вами, действительно с 7587 по 7591 год (местного времени) проживало в нашем пансионе. По состоянию здоровья вышеозначенное лицо в 7591 году было переправлено в Милабургский Королевский Госпиталь в отделение тяжелых состояний. На момент написания данного письма иными сведениями, касающимися разыскиваемого лица, никто из сотрудников пансиона на располагает. Все имущество, принадлежащее оному (разыскиваемому лицу) сохранено и будет предъявлено родственникам или доверенным лицам."
С почтением к Вам, Управляющий пансионом “Легран” - Тито Варис. Дата. Подпись.”
- Джеки... Я нашла...
И, поддавшись захлестнувшим меня противоречивым чувствам, я неловко скользнула рукой по столу, смахнув с него розовую чашечку... мамин подарок, пронесенный мною через тысячи испытаний, взорвался в относительно благополучном мире на кафельном полу, разлетевшись на десятки, сотни острых осколков... осколков, много лет назад застрявших в моем сердце...
Сойер, лицо которого из-за множества мелких резаных ран напоминало окровавленный кусок мяса, остервенело гнал машину в надвигающуюся ночь, изредка бросая тревожные взгляды в зеркало заднего вида, где мы отражались. Мы с сестрой вяло болтались на заднем сиденье, заваливаясь друг на друга на каждом резком повороте. Сестра уже устала хныкать и находилась где-то на грани сонной изможденности. Она давно бы уснула, если б не машинная дерготня. У меня же чудовищно болела голова. Зрение и слух уже вернулись ко мне, но стали теперь невыносимой пыткой, спасения от которой я никак не могла найти, запертая в этой тесной движущейся куда-то железной коробке. Казалось, что мы едем по кругу... И это навсегда...
Что-то острое впивалось мне в бок... Я просунула руку и нащупала свой рюкзачок. В нем были вещи... те, что я успела взять, когда мы уходили из дома...
Мама...
Я всхлипнула.
- Потерпи, - обернулся Пол, - уже скоро...
- Я хочу пить, - разлепив слипшиеся губы, еле слышно ответила я, и только тогда поняла, что действительно умираю от жажды.
Сойер передал мне свою фляжку.
- Вот. Извини, больше ничего нет...
В ней был противный теплый чай. Такой крепкий, что я смогла отпить лишь два глотка. Но они привели меня в чувства. Превозмогая свою боль, я поднесла фляжку к губам сестренки и поняла, что она все-таки уснула. Завинтив пробку, я притянула сестру к себе. Она упала головой мне на колени. Я закрыла глаза...