Он постучал в витрину, старик поднял голову, увидел, узнал, жестом показал - зайди, мол. Вместе с внуком они вошли в мастерскую. Арончик подошел к ним.
- Маленький прокурор, - кивнул старик на мальчика.
- Не дай Бог, - засмеялся Щерба. - А ты все еще работаешь? Глаза поберег бы.
- Уже беречь нечего. Я на пенсии давно, но дома сидеть не могу. А тут за столом из окна людей видишь, суету. А ты как, прокурор?
- Что я? Тоже ведь уже пенсионер, и тоже вкалываю.
- Тоже мне пенсионер! Мальчишка! Я ведь старше тебя лет на пятнадцать. Никого из старых мастеров не осталось. Ни портных, ни ювелиров, ни часовых мастеров, ни скорняков. Все разъехались - одни в Америку, другие в Израиль, третьи на тот свет, - он вздохнул.
И тут мелькнула какая-то мысль, и Щерба спросил:
- А где Канторович?
- Лейба? В Израиле, в Хайфе.
- Жив?
- Жив. Второй инфаркт перенес. Он старше меня на восемь лет.
- Пишет?
- Редко... Ах, какой мастер был! Художник!
- Арончик, у тебя адрес его есть?
- Конечно, переписываемся ведь. Хочешь написать?
- А почему бы нет!
- Правильно, старому еврею приятно будет, - одобрил Арончик, не зная, какая мысль засверлила Щербу. - Я адрес тебе дам, прокурор, у меня тут в ящике его последнее письмо, ребятам читал, подожди минутку. - Он ушел в подсобку, где висел пиджак, и вернувшись, протянул Щербе конверт. - Будешь писать, сообщи, что адрес его тебе дал я.
- Хорошо. Ну, будь здоров, Арончик. Рад был повидать.
- Заходи почаще, поболтаем. А то когда-нибудь придешь, спросишь Арончика, а тебе скажут: "Арончик?! Так он уже год, как на еврейском кладбище поселился..."
Вечером, когда ребенка накормили-напоили, искупали, Щерба сел к письменному столу, достал лист бумаги и задумался, словно брал разгон. "Риску никакого, - уговаривал он себя. - Ну, не ответит, или вообще затея моя дурацкая. Что потеряю? Истрачусь на почтовые расходы?" Он хорошо помнил Льва Исааковича Канторовича. Это был самый опытный, самый знающий, самый старый в городе ювелир. Воистину художник, как говорят, золотых дел мастер. Попасть к нему можно было только по блату, он не брался за что попало, а только за ту работу, которая приносила наслаждение, как живописцу, ловящему и поймавшему вечно ускользающий зеленый луч. Много лет прокуратура приглашала Канторовича, когда требовалась квалифицированная экспертиза. Щерба знал его, пожалуй, не меньше четверти века...
"Уважаемый Лев Исаакович! - начал писать Щерба. - Пишет Вам Миша Щерба из прокуратуры. Надеюсь, не забыли меня, хотя прошло много лет, как мы не виделись, за это время я стал пенсионером, однако еще работаю, тяну лямку, иначе дома от безделья можно досидеться до умопомрачения. Адрес мне Ваш дал Арончик, просил кланяться, последнее Ваше письмо он получил. О нашей жизни распространяться не буду, полагаю, что из писем, которые вы получаете не от одного Арончика, представление о ней имеете. Буду честным, пишу Вам с некоторым шкурным расчетом, поскольку специалистов Вашего класса уже не осталось. У нас в прокуратуре сейчас появилось одно дело, упоминается в нем американский ювелир Кевин Шобб. Если вы что-либо слышали о таком, хотелось бы получить от Вас подробную информацию о нем, может она нам чем-либо пособит, поскольку речь, между нами говоря, идет об убийстве человека, работника одного из музеев. Буду Вам очень признателен. Здоровья Вам и благополучия. Искренне Ваш М.Щерба. Вот мой адрес..."
Закончив писать, Щерба перечитал, вставил две пропущенные запятые и подумал: "Да жив ли он? Ведь перенес два инфаркта, а ему за восемьдесят. Впрочем, что теряю", - утешил он себя, достал конверт, вложил письмо, провел языком по полоске клея и запечатал...
8
День был жаркий. Как обычно, в субботу на барахолке народу была тьма. В толчее, в беспорядочности, в верчении толпы трудно было понять, кто продавец, а кто покупатель. Но это для неопытного взгляда, а для тех, кто посещал барахолку систематически, тут был свой порядок: обувью торговали в одном месте, запчастями для автомашин - в другом, куртками - в третьем, всякой печатной продукцией - в четвертом, прочим хламом, старьем, разложенным прямо на земле, на газетах - в пятом.
Они ходили почти регулярно на барахолку первую и последнюю субботы месяца - кандидат искусствоведения Святослав Юрьевич Жадан и кандидат искусствоведения Алексей Ильич Чаусов. Оба - ровесники, коллеги, оба работали в Фонде имени Драгоманова. И оба страстные собиратели. Было им по сорок два года.
Встретились на конечной трамвайной остановке, дальше пошли вместе - в гору к стадиону, вокруг которого и кипела барахолка.
- Помнишь, я купил в мае бронзовый светильник в виде фигуры атлета со светильником в руке? - спросил Жадан. - Я все же нашел в каталоге, что это такое. Оказалось Петербург, 1912 год. Мне предлагают за него бронзовые часы: кусок черного гранита, внутрь вделаны часы, внизу бронзовое ложе, на нем Хроном, указующий перстом на циферблат. Середина XIX века.
- Будешь меняться? - спросил Чаусов.
- Хочется, конечно заиметь такую вещицу. Но ты же знаешь мой принцип: менять только дубли. А так - какой смысл? Приобретаешь одно, теряешь другое.
- Почему ты не пошел на поминки?
- У меня была лекция, две пары в институте декоративного и прикладного искусства. Народу много было? - спросил Жадан.
- Нет. Вообще странные похороны. Я полагал, у старика при огромной известности должен быть соответствующий круг знакомых. А там человек двадцать было: музейные и несколько наших, - сказал Чаусов. - Один автобус даже оказался лишним.
- Видно, он всем хорошо досадил. Мерзкий характер, гордыня, деспотичный.
- Да уж... Следствие ведет какая-то молодая особа. Мне Ребров сказал.
- Ни рыба, ни мясо, этот Ребров, - заметил Жадан.
- Да нет, он мужик неплохой, не злобный во всяком случае, - заметил Чаусов. - Да, следствие сейчас начнет загребать широко, потянут допрашивать всех, кто хоть краем имел дело со стариком. И нас с тобой тоже могут.
- От нас толку мало, - сказал Жадан, - мы с тобой можем придумать себе алиби, - засмеялся он.
- Какое? - спросил Чаусов.
- В тот день, в то время мы были с тобой вместе.
- И где же мы были? - спросил Чаусов.
- Скажем, на выставке старинной мебели в историческом музее, засмеялся Жадан.