– И не надо, – вдруг осознав всю глубину беды, ответил Аркадий Иванович. – Идем. Пока ужинаем, тебе комнату приготовят. Я полковые новости расскажу. Не надо было тебе из полка выходить…
– Что сделано – то сделано, назад не поворотишь.
– Ты еще скажи, что иного пути не было… Давай руку…
Андрей с дядькой вошли в комнату, служившую столовой и гостиной. Семён уже успел зажечь свечи. Ермолай помог барину снять мундир, попытался было и камзол ему расстегнуть, но был шлепнут по руке.
– Садись, сударик мой, – сказал он, правильно подставляя стул. – Вот говядина разварная, отрезать ломоть? Вот курица жареная изволишь? Холодное, правда, все…
– Яишня сейчас поспеет! А завтра велю принести из трактира горячее, – суетился дядька. – Хочешь ли видеть кого из наших?
– Нет. У меня письмо от доктора Баллода к какому-то Граве, что в Гончарной проживает. Завтра с утра Артамошка отнесет. Полагаю, и сам туда к нему поеду. А более… более – ни к кому.
Аркадий Иванович посмотрел на Ермолая – тот показывал рукой, что нужнооставить питомца в покое. Гриша кивнул.
– Позволь… – он насадил на вилку ломтик холодной говядины, туда же приспособил кружок соленого огурца и вложил Андрею в ладонь. – И сделай милость, скажи прямо, не кобенясь, – что я могу для тебя сделать?
– Ты все уже сделал – отвел мне комнату. О прочем Ермолай с Артамошкой позаботятся. Да, вели Ивашке с Семёном подсобить им сундуки внести. Каждый сундук пуда четыре, я чай, потянет.
– А что… рану перевязать не надо?.. Ивашка с утра за фельдшером сбегает.
– Пожалуй, надо, – не сразу ответил Андрей.Аркадий Иванович понял, что лучше бы помолчать о ране.
Последнее твое письмо пришло в Рождественский пост, в самом начале, – сказал он. – Ты писал, что светлейший князь как будто понял: штурма не миновать. Ибо зимовать под стенами Очакова – понапрасну губить людей.
-Да ему уже давно толковали, что пора кончать с осадой и объявлять генеральный приступ, – сказал Андрей. – Останься с нами граф Суворов – не стали бы ждать морозов, чтобы покончить с этой затяжной осадой.
– А верно ли, что Очаков – совершенно европейская крепость? И что французские инженеры сделали ее жемчужиной новейшей фортификации?
– Я бы не сказал так, – подумав, отвечал Андрей. – Бастионы низки, ров сухой, со стороны моря – просто каменная стена. Французы построили десять передовых люнетов. Вот тебе и вся Европа.
– Отчего ж с июля держали в осаде?
– Оттого, что перебежчики донесли – вокруг крепости минные галереи, и когда мы пойдем на приступ – тут эти мины и рванут. Светлейший писал нашему послу в Париже, чтобы добыли планы Очакова со всеми галереями. И всем говорил, что сумеет принудить турок к капитуляции без всякого приступа… Да ладно, не будем об этом. Очакова, считай, более нет на свете.Светлейший велел срыть город и крепость до основания, только замок Гасан-паши зачем-то распорядился пощадить. Там-то, в замке, когда наш полк взял его приступом… Да будет об этом… Я чай, вы тут, в столице, едва ли не лучше нас знаете, кто какую колонну на штурм вел да как пушки через лиман по льду тащили…
– А ведь в прошлую турецкую войну и измайловцы под Очаковом бывали, – заметил дядька . – Бог весть в котором году, знаю только, что их на приступ сам Миних водил.
– Миних – это при царице Анне Иоанновне. Да ты мне лучше столичные новости объяви.
Аркадий Иванович стал перечислять знакомцев и события. Андрей молчал и кивал, тихо радуясь, что нашел, чем его занять .
Потом, когда Андрея отвели в угловую комнату и уложили, Аркадий Иванович вызвал Ермолая и отвел его в свою спальню.
– Что стряслось? – спросил он.
– А то не видите, сударь, – хмуро отвечал старый дядька. – Ранен мой голубчик в голову, да рана – пустяк, уж зажила почти. Но то ли от нее, то ли оттого, что в замке со стены свалился и затылком и о каменюку треснулся, – глаза служить не хотят, доктор-немец приказал повязку носить.
– Лучших врачей найдем! – пылко пообещал Аркадий Иванович . – Не может быть, чтобы не вылечили! Глаза-то сами целы?
– Целы. Только глядеть не хотят.
– Заставим!
– Для того и велел себя в столицу везти. Только ни с кем не хочет про это говорить, так что вы уж, сударика моего , его не допекайте.
– Вот что, Ермолай. Сейчас я вряд ли что сделаю – у нас дома свадьба. Анну мою выдаем. Помнишь Аннушку ?
– Как не помнить. Так ведь дитя еще?
– Восемнадцать уж стукнуло . Вот свадьбу отгуляем – я тут же за дело и возьмусь.
– Восемнадцать… – ошарашенно повторил Ермолай. – дядька принялся считать, бормоча и загибать пальцы .