-Тебе, я полагаю, полвека давно уж стукнуло, – весело сообщил Аркадий Иванович. – Коли ты соломатинский дядька – то тебе его, поди, шестилетним отдали? И тебе вряд ли было менее сорока… Погоди… сколько же Андрею?!
Ермолай отвлекся от вычислений и замер, приоткрыв рот.
– Двадцать семь? – спросил Аркадий Иванович Арифметика оказалась чересчур сложна и для старого гвардейца, и для дядьки. – Так вот, Ермолай , к Анне отменный жених посватался, – махнув рукой на цифры, продолжал Аркадий Иванович. – И он ей не противен. Славная парочка! Сам знаешь, большого приданого за Анной нет.
– Да уж, – согласился Ермолай и, не желая заставлять хозяина рассказывать об всех неурядицах , сказал: – Красавица, поди, выросла?
– А сам увидишь! Она тебя вспомнит… Что это – Андрей тебя зовет?
– Ох, бегу, бегу… Он, голубчик мой, бессонницей мается, покато одно ему, то другое…
Аркадий Иванович кликнул своего денщика Ивашку, дал поручения на утро и, выпив еще с полстакана лег спать.
2
Андрею было не по себе. Он надеялся, что дорожная усталость быстро нагонит спасительный сон – спокойный и мирный, а не тягостную дрему, прерываемую резкими колыханиями возка. Однако сон все не шел.
– Выведи-ка меня на крылечко постоять, – попросил Андрей сонного Ермолая.
– И то – свежим ветерком обдует, полегчает, – согласился старый дядька. – На морозце-то сейчас хорошо… а с морозца потянет в дрему… – он накинул Андрею на плечи шубу, сам поднял с пола тулуп, которым укрывался.Оба вышли на крыльцо.
– Можно посидеть на лавочке, – предложил Еремей. – Вон она, у калитки. Свести со ступенек?– Сведи.
Мир Андрея теперь состоял из звуков и запахов. Он уже стал привыкать к этому.
До Санкт-Петербурга по зимнику им удалось добраться очень скоро. Теперь следовало поскорее отыскать доктора Гарве — как объяснил Андрею герр Баллод ,Гарве приехал в российскую столицу за деньгами и славой и потому брался за трудных больных, чье излечение дало бы ему известность и богатых пациентов. В родном Кенигсберге он несколько раз удачно оперировал людей с поврежденным зрением.
До встречи с Гарве Андрей не желал видеть никого из старых товарищей. Тому были две причины: первая — слепота, а вторая Андрей вышел из гвардии в армейский полк, потому что гвардейская роскошь была ему не по карману, и теперь не хотел являться перед молодыми измайловцами, нищим инвалидом.
Дядька — дело особое, совсем другое, примерно в том же положении — небогат. Андрей очень рано осиротел и рос у теток, которые с младенчества определили его в гвардейский Измайловский полк, чтобы было чем похвалится .Дядька же был по молодости мот и картежник . Приданое дочери ему удалось сохранить чудом. Об этом приданом ходили всякие слухи, но все сходились на том, что такую красавицу можно взять и в одной застиранной рубахе.
– Стой тут, Душка, – услышал Андрей девичий голосок. – Жди…
Калитка скрипнула, зашуршали юбки, пронеслись по двору быстрые ножки, гостья стала стучать в окошко, перстеньком о ставень. Андрея и стоящего рядом Еремолая она впопыхах не заметила.
– Что еще такое? – громко спросил разбуженный дядя. – Ивашка!..
– Молчи, Христа ради! – взмолился звонкий голосок. – батюшка, выручай!
– Анна … – прошептал Андрей.
Он помнил девушку еще десятилетней; бывая у Белекшевых , замечал, как та растет и меняется. Дядька все шутил что растит ему жену…
– Что за диво? – Аркадий Иванович в одной рубахе подошел к окну, выглянул в щель. – Анна ? Точно! – он зажег свечу и, кутаясь в шубу, выбежал на крыльцо. – Что стряслось,? Отчего ты здесь?
– Батюшка! – пылко заговорила Анна . – Христа ради, помоги! Мне деньги нужны! Я знаю, у тебя табакерка золотая есть ! Отдай мне, ради Бога, я тебе другую потом куплю!
– Да что стряслось? – спросил Аркадий Иванович.
– Ой, тятенька … Деньги нужны! И перстенек с рубином дай… Все, что можешь…
– Ты растолкуй! – перебил девицу дядя . – Прибегаешь среди ночи, а коли тебя кто заметит, как ты бегаешь? Жениху донесут, как ты по ночам носишься.-
– Христа ради, дай мне табакерку с перстенком! И денег – сколько можешь… ну хоть пятьсот рублей!..
– Аня , ты вздор несешь. На что тебе такие деньги? Разве на подвенечный наряд недостало?
– Папенька Христом Богом!.. Все верну!.. Не то беда случится!..
Плачущий девичий голос был невыносим для мужского слуха, подсказали ответ:
– Погоди, сейчас вынесу. Прими свечу.
– Папенька голубчик мой, век за тебя буду Бога молить!
– Ага… – донеслось из глубины дома. – Ты сперва тот грех замоли, что из книжек моих странички для папильоток дергала!
– Дура была, папенька , мне же и десяти еще не было!..
– Держи. Я все в платок увязал…
Андрей слушал пылкую Машину речь и немного насмешливую – дядькину. Сбивчивые и спутанные благодарности вызвали у него улыбку – Анне , как он знал, было восемнадцать, и хрустальный голосок как раз соответствовал этим годам, звенел в ушах колокольчиком, невзирая ни на что – мелодичным.
Анна убежала. Артамошка даже подошел к забору – поглядеть ей вслед, до того ему любопытно стало.
– Ишь ты, – сказал Ермолай. – Непременно ей к свадьбе каких-то затей охота… в волосы там или на груди пристегнуть… Уж эти девки… Барин, Андрей Алексевич, батюшка мой! Немец тебя вылечит, ей-богу, вылечит!
– Как скажешь, дядя Ермолай.
– Не веришь ты… Да как же не верить? Для того ли я твою милость сюда чуть не на горбу приволок? Тут этих докторов – на каждом углу! И все – немцы! Все – ученые!
– Тебе, Еремей, на театре любовников играть, – сказал с крыльца дядька . – Уж так убедительно толкуешь – и мертвую уговоришь!– Когда у Анны свадьба? – спросил Андрей. – И кто счастливец?
– Граф Венецкий. Помнишь Венецкий?. Четыре дня всего осталось. Я страшно рад. Свекровь, госпожа Венецкая к Анне о добра. Сама на подвенечное платье дорогие кружева нашивала! – похвастался Аркадий Иванович.
Андрей попытался вспомнить Венецкого. Так вышло, что фамилию он слышал часто, а встречаться вроде не случалось. Венецкие были богаты и могли позволить себе блажь – взять в дом невестку за одну лишь красоту и благонравие. Но графиня, мать женихова, славилась буйным и переменчивым нравом. То она окружала себя богомолками и не выходила из домовой церкви, молясь до рыданий, то приказывала нашить три дюжины платьев, скупала целиком две-три модные лавки и месяц странствовала по гостиным, балам и театрам (злые языки передавали, что каждому платью иновый любовник соответствовал).
– Дай Бог, чтобы Анна была в своей новой семье счастлива, – сказал Андрей.
– А ты давно тут на лавочке сидишь? – с беспокойством спросил дядька .
– Только что вышли, – вместо Андрея ответил сообразительный Ермолай.
– Ты, Андрей , всегда в нашем доме желанный гость… И за свадебным столом… все будут рады… – Аркадий Иванович смутился, прекрасно понимая, что с двумя повязками на голове Андрей ни на какие пиры не пойдет, но позвать друга был обязан.
– Благодарю, дядя . Я теперь разве что у докторов гость. Однако подарок Анне сделаю. Я ведь ее еще дитятей знавал… Вот что! Я с войны турецкий ковер привез. Ермолай сказывал – краше не бывает. А мне на что? Дядя Ермолай , вели Артамошке его выколотить. В дороге, поди, загрязнился.
– Его вывесить надобно, сударик мой, чтобы выправился, а то, я чай, заломы на нем, их через мокрую тряпицу утюгом изводить придется. Негоже, чтобы подарок с заломами, – ответил Ермолай. – А ковер – коврище! Сказывал толмач Ахмедка, оттого такой большой, что нарочно ткали – в мечеть жертвовать. И круглый! Поперек – чуть ли не шести аршин! Второго такого ковра во всем Питере не найти, так-то!
– А что я выдумал! – вдруг обрадовался дядька . – Я это ваше турецкое чудо еще до свадьбы к Венецкому отвезу. Он наново свои комнаты к свадьбе обставил и убрал. Анна рассказывала – у них там круглая диванная. Вот туда, в диванную, твой ковер тайно уложим! То-то будет радости!
Андрей улыбнулся – и сразу помрачнел. Анна ему нравилась, и он бы, подождав, пока подрастет, просил бы руки, но встретилась другая – и все затмила… А потом и очи затмились.