. – Барин не в себе.
Андрей не видел, а молчание дяди ничего ему не сказало. Что до беспокойства Ермолая – то, занятый собственными заботами, Андрей не придал ему значения. Он знал пылкий дядькин нрав,тот мог впасть в ярость из-за того, что портной ему камзол обузил.
– Здравствуй, Аркадий Иванович. Ты отвез ковер? – спросил Андрей.
– Какой ковер?! Свадьба расстроилась! – крикнул дядя . – Этот подлец отказался женитьсяна Маше! Я буду с ним биться! Этот позор лишь кровью смывают!
– Постой, постой! С чего он отказался?
– Не знаю! Утром к нам от жениха ихнего письмо привезли – свадьбе не бывать! Маша в комнате своей ревет в три ручья! Вот на всю ивановскую! Маша то семью и род опозорила! Маша!
– Погоди, погоди! Отчего все расстроилось? Еремолаюшка помоги, – сказал Андрей, не понимая, где крыльцо. – Сейчас сядем, и ты мне все изложишь…
– Да что тут излагать?! – дядька , напрочь забыв про извозчика, взбежал на крыльцо и скрылся в доме – только дверь громыхнула.
Еремолай вздохнул и рассчитался с извозчиком сам.
– А вот помяните мое слово, неспроста барышня ночью с табакеркой с перстеньками бегала – сказал он. – Что-то тут неладно.
– Ты прав.
Аркадий Иванович оказался в спальне. Его носило из угла в угол. Попавшаяся под руку журнальная книжка была изодрана в мелкие клочья.
– Скажи, – велел Андрей, – чем Маша вдруг им не угодила?
– Ее оговорили! Это гадко повторить даже, какой на нее поклеп возвели! Воли ей не давал, всюду самс ней езжал, и в собрания, и в театр. Маша!.. Да как такое и на ум взбрело!
– Что взбрело?
– Будто у нее незаконнорожденное дитя!
– У Маши?
– Да! Это поклеп, Соломатин ! Чистейшей воды поклеп! Это все они выдумали! Они поди, для сына богатую нашли А что Маша навеки опозорена – ей плевать!
– Погоди, не вопи! – одернул Андрей. – Дыма без огня не бывает.
– Ты о чем?
– Для чего Маша ночью деньги и вещиц просила?
– И ты туда же?!
– Давай сперва докопаемся до правды…
-Маша чиста! Моя девочка родила незаконное дитя! Да мне шагу не дадут ступить!
– Дядя !
– Я должен с ним драться, я пошлю ему вызов! Сегодня же вечером условлюсь с секундантами! – выкрикнул Аркадий Иванович – Весь Петербург знает теперь, что моя Маша – последнего разбору девка!
– На что ей нужны были деньги?
– Ты подслушивал! – наконец сообразил дядька. – Это… это же гадко.
– Виноват я, что ли, что оказался тогда во дворе?
– Ты мог выказать себя! Хоть слово молвить! Ах, как все мерзко… Андрей, уйди, бога ради, не то я тебе гадостей наговорю…
– Я уйду, – сказал Андрей, – а завтра же съеду от тебя. Коли ты меня упрекаешь в том, что противно чести…
– Поступай как знаешь!
Андрей наощупь отыскал дверь и вышел.
– Ах ты, господи, – сказал ожидавший его и подслушавший Еремолай. – Батюшка мой, прости ты его, завтра одумается. Тут всякий бы взбесился…
– Должен держать себя в руках. Должен. Идем собираться. - холодно ответил Андрей.
– Какие наши сборы…
Тут дверь спальни распахнулась, выскочил дядя и, громко требуя у Ивашки шубу с шапкой, понесся к сеням. Уже в дверях он обернулся.
– Андрей , прости! Кабы не твоя рана – я тебя одного просил бы стать моим секундантом! – с тем он и убежал.
– Вот видишь, – укоризненно заметил Ермолай.
– Все равно съезжать надо. Ему теперь не до меня.
– Гордыня это.
– Не хочу никому быть в тягость.
Еремолай мог поспорить с Андреем, когда речь шла о денежных тратах, или об исподнем, или о провианте. Но о чести и достоинстве у Андрея было свое понятие, которое старому дядьке порой казалось хуже китайской грамоты. И теперь, ослепнув, брин еще упорнее держался за это понятие – может статься, как за единственную опору.