ловек, приезжавший в Красный-Куст, подвергался настоящей инквизиторской пытке. Сережа терпеливо выжидал конца обеда, а потом принимал торжественный вид великаго инквизитора, добывал из заветнаго шкапика бутылку своего ликера и, повертывая ее под носом гостя, торжественно говорил: -- Вы, может-быть, думаете, батенька, что это бенедиктин или желтый шартрез? Хе-хе... Да вы посмотрите хорошенько к свету, как он переливает золотом. Гость таращил глаза и из вежливости что-нибудь мычал. Дальше Сережа наливал драгоценную жидкость в рюмку и еще раз заставлял просматривать ее к свету, потом нюхать, еще раз смотреть к свету и потом уже пить. Угнетенный этими церемониями гость выпивал наконец знаменитый ликер и в благодарность должен был льстить самым безсовестным образом,-- Сережа смотрел на него такими глазами, что не льстить было невозможно. -- Мне секрет этого ликера сообщил поп Аркадий,-- сообщал Сережа в заключение пытки, точно благодетельствовал гостя на всю остальную жизнь.-- Стоит он буквально грош, т.-е. сколько стоит спирт и сахар. И никакой фальсификации, батенька... -- Да... действительно...-- изумлялся гость.-- Оно, вообще, конечно... да. Благодаря этому ликеру Сережа окончательно примирился с "господином попом" и даже скучал, когда долго его не видел. За эти пять лет Сережа сильно пополнел и заметно начал лысеть. Он, вообще, остепенился окончательно и искренно удивлялся тому Сереже, который остался там, в Москве. В течение шести лет он только один раз сездил в Москву, выбрав самое вредное время, именно зимой, когда был разгар столичнаго зимняго сезона. По пути ему приходилось получать какое-то наследство -- это было главным предлогом для поездки. Окоемов сильно опасался за своего друга, но, против ожидания, все сошло более чем благополучно, и Сережа вернулся на Урал раньше назначеннаго срока. Он ездил вместе с княжной, и Окоемов приписал благочестие Сережи ея влиянию. -- Нет, брат Вася, время ушло...-- обяснил Сережа с грустью.-- Везде побывал, все кабаки обездил. Пробовал даже напиваться со старыми благоприятелями -- нет, ничего не выходит. Одним словом, скучно... Кончено!.. И сюда тянет. Дела по конторе запусти только раз... На память о Москве Сережа вывез обезьяну "уистити", но она не перенесла зимней поездки и околела дорогой. И тут не повезло... Княжна попрежнему считала себя лишней и работала за десятерых. Она главным образом занималась медициной и ездила по деревням с разными домашними средствами. Деревенския бабы молились на "княжиху", которая пользовала их безконечныя бабьи и детския болести. А сколько было этой крестьянской бедности, сирот, престарелых, просто несчастных -- о всех нужно было позаботиться, пригреть, иногда просто утешить. Кроме того, княжна помогала Настасье Яковлевне заниматься в школе, а в последний год совершенно была поглощена маленьким Васей Окоемовым -- это был второй ребенок у Окоемовых, родившийся уже в Красном-Кусту и принадлежавший, так сказать, компании. К старшей девочке княжна относилась с какой-то странной ревностью, точно этот первый ребенок что-то отнял у нея. Зато ко второму она привязалась с перваго дня его появления на свет всей душой и, в качестве крестной матери, заявила на него свои права. -- У вас уже есть девочка,-- обясняла она довольно строго Настасье Яковлевне.--Я уже ничего не говорю... Любуйтесь ею. А этот мой... да. Она дошла до того, что даже не пустила раз Настасью Яковлевну в детскую. Окоемову пришлось мирить родную мать и мать крестную. -- Она, кажется, с ума сошла...-- обижалась Настасья Яковлевна.-- Ведь ребенок мой... Конечно, княжна безумно его любит, но все-таки... -- Выход один: выдать княжну замуж,-- пошутил Окоемов.-- Она родилась быть матерью... У них, кажется, что-то такое есть с Сережей. Впрочем, я это так... -- Вы говорите глупости, Василий Тимофеич... Ничего нет и ничего не может быть. Княжна -- девушка серьезная... -- Да, по почему же серьезным девушкам не выходить замуж? Ей сейчас за тридцать, Сереже за сорок -- комбинация самая подходящая. Впрочем, я это так, к слову. Матримониальный вопрос, так сказать, висел в воздухе. Поднимала его чаще других сама княжна, конечно, не о себе, а относительно других. Для нея было высшим наслаждением устраивать крестьянския свадьбы, и княжна радовалась, как ребенок, когда ее приглашали в посажёныя матери. Эти свадьбы обходились ей дорого, но приходилось мириться с этими расходами. -- Уже только у нас никто не женится,-- роптала иногда княжна. -- Как никто: Крестников женился, Окоемов женился,-- спорил Сережа.-- Каких еще вам свадеб нужно? -- Ничего вы не понимаете, Сергей Ипполитыч... -- Ну, уж я-то не понимаю, Варвара Петровна? В чем другом, а в этом -- извините... -- А как по-вашему, если вы понимаете все, наши хозяйки совсем не у дела? -- Хохлушка и Калерия Михайловна? Сереже как-то совсем не приходило даже в голову, что оне тоже женщины -- просто хохлушка и просто Калерия Михайловна. Очень хорошия женщины, и только. -- Чего оне горюшами живут... Женщины еще не старыя и могли бы иметь семьи. Я часто о них думаю. Вот, например, наш фельдшер... Человек он совсем одинокий, степенный -- какого же еще жениха нужно? -- В самом деле, Варвара Петровна, это идея... Какую бы мы свадьбу справили!.. Конечно, женить фельдшера на хохлушке... -- Ну, уж извините... Никогда! Ему самая подходящая пара -- Калерия Михайловна. Этот вопрос вызвал даже ссору, пока княжна не обяснила, в нем дело. -- Фельдшер человек тихий, спокойный, и Калерия Михайловна тоже, ну, им и век вековать. Как на заказ выйдет парочка... -- Да, пожалуй... А как же тогда с хохлушкой быть? -- А уже Потемкин есть... Ему такую и нужно жену, чтобы была строгая и держала его в руках. Хохлушки умеют это делать... -- Позвольте, да ведь Потемкин того... У него в башке заяц. -- Пустяки!.. Женится, вот вам и зайца никакого не будет. Оттого и заяц, что уже один... Сережа то соглашался на эту комбинацию, то начинал спорить, что нужно сделать "совершенно наоборот". Княжна горячилась, спорила и сердилась в свою очередь.