IV.
Из Салги Окоемов вернулся в Красный-Куст совсем больной, так что Настасья Яковлевна сильно встревожилась. С ним давно уже по было ничего подобнаго. Обидно было то, что медицина не могла ничем помочь в данном случае. Нужен был покой, моцион и свежий воздух. Настасья Яковлевна, чтобы не тревожить напрасно мужа, даже не спросила его, что было в Салге. Это уменье понимать между строк Окоемов особенно ценил в жене,-- она никогда не была безтактна. -- Мы поедем на озеро,-- решила Настасья Яковлевна.-- Вы там отдохнете... Возьмем с собой девочку. -- Отлично... Я, кстати, там давненько не бывал. Мысль об этой поездке сразу оживила Окоемова. Он так любил ездить на лошадях, а с озером были неразрывно связаны самыя интимныя воспоминания. Эти поездки были последним средством, которое Настасья Яковлевна пускала в ход, когда хотела развлечь мужа. Дело со спорным озером тянулось года три, пока разрешилось в пользу Окоемова. Эта история стоила больших расходов, а главное, отняла много времени. Писцикультура, таким образом, была отложена на неопределенное время, и Окоемов этим мучился. Зато сейчас он мог отдаться любимому делу вполне, особенно выяснив свои отношения к Салге.. Вот они опять на озере. На берегу, где стояла заброшенная рыбачья избушка, теперь вырос чистенький бревенчатый домик в две комнаты; около него был дворик и разныя хозяйственныя пристройки. Пустынный берег сразу изменил свой характер, и Окоемов уже видел в воображении, как он покроется целым рядом таких домиков, с рыбной фабрикой в центре. Сейчас шли только опыты по искусственному размножению разных пород рыб. На озере сейчас всеми делами заведывал молодой человек, Иван Степанович. Он был из городских мещан, образование получил в уездном училище, но поразил Окоемова сразу своей необыкновенной сметливостью и тем простым здравым смыслом, какой не дается никаким образованием. Иване Степаныч попал сначала в Красный-Куст, на прииск, и Окоемов заметил его еще там, а потом, когда специально-приисковая работа кончилась, определил его к рыбному делу. Странно было только одно -- Иван Степаныч ни за что не хотел поступать в члены компании. Он не верил в нее. Сказывался сибирский индивидуалист, привыкший всякое дело вести в свою голову. Несмотря на это, Окоемов очень любил упрямаго мещанина и вполне доверял ему. -- Ну, что новенькаго, Иван Степаныч? -- А вот извольте взглянуть-с, Василий Тимофеич... На аппарате лососки начинают выводиться. -- А форель? -- Форель тоже выходит -- выйдет и подохнет-с, у ней своя комплекция... Иван Степаныч, как все самоучки, страдал маленькой слабостью к мудреным заграничным словам, которыя употреблял иногда не совсем к месту. Настасья Яковлевна ничего не понимала во всех этих "аппаратах", занимавших целую комнату, и только из женской вежливости выслушивала подробныя обяснения мужа, как на деревянных шлюзах, по которым сбегала постоянно вода, из икры выводились маленькия рыбки. Процесс совершался на глазах, и можно было шаг за шагом проследить его последовательныя стадии -- как чистыя и прозрачныя икринки мутнели, как в них появлялось зародышевое пятно, как оно превращалось в крошечную рыбку, как эта рыбка наконец сбрасывала с себя эту скорлупу. Отделение консервов было немножко заброшено. Иван Степаныч производил теперь опыты с приготовлением рыбной колбасы. Он даже ввел усовершенствование, именно, для оболочки такой колбасы взял так называемый рыбий пузырь, что выходило и прочнее и лучше бараньих кишек, употребляемых на приготовление обыкновенной колбасы. Это нововведение очень интересовало Окоемова, и он был особенно рад, что до него додумался именно Иван Степаныч. -- Вот попробуйте прошлогоднюю выдержанную колбасу,-- предлагал Иван Степаныч.-- Она немного подкопчена, и это дает ей привкус... Будем делать на чистом рыбьем жире -- он консервирует лучше всякаго прованскаго масла. У меня есть рыбная колбаса и с прованским маслом... Оно, конечно, хорошо, только дорого и невыгодно. -- Золото, а не человек,-- хвалил жене Окоемов своего изобретательнаго мещанина.-- Только я как-то не верю этим талантливым сибирякам: с ними всегда нужно иметь камень за пазухой. Девочка устала с дороги и уснула на руках у отца. Окоемов ужасно любил свою "первеницу" и так смешно-неумело, по-мужски, ухаживал за ней. Настасья Яковлевна никогда так не любила мужа, как именно в эти моменты -- он был и смешон, и неловок, и чудно-хорош. Сейчас девочка спала в лаборатории, среди реторт и склянок, как маленький препарат. Иван Степаныч велел сторожу разложить костер на берегу и приготовить там уху. Он знал привычки Окоемова, хотя и не подлаживался к ним. Спускался быстрый горный вечер, когда яркое пламя осветило берег. Иван Степаныч понимал, что он лишний в данную минуту, и стушевался под каким-то благовидным предлогом. -- Какой он умный...-- еще раз похвалил Окоемов, усаживаясь к огоньку.-- Знаете, Настасья Яковлевна, когда я вот так сижу на открытом воздухе у костра, мне начинает казаться, что я человек каменнаго века, что я ничего не знаю, кроме рыбной ловли и охоты, что мои потребности ограничиваются едой, грубой одеждой и какой-нибудь, пещерой. Я чувствую себя именно пещерным человеком... -- Я не согласна быть пещерной женщиной... Окоемов тихо засмеялся и любовно посмотрел на жену. -- А ведь та, пещерная женщина, так же ухаживала за больным мужем, так же любила своих детей, так же улыбалась, когда была счастлива, и так же плакала, когда ее обижали -- вероятно, она чаще плакала, потому что мужчины отнимали ее друг у друга, как вещь, заставляли насильно любить себя, заставляли через силу работать, а потом, когда она старилась и не могла ни любить ни работать, выгоняли из пещеры, как негодную вещь, и она должна была опять плакать, умирая с голоду. Как странно думать, что от этой работы, короткаго счастья и слишком длиннаго горя осталось на память человечеству всего несколько скребков, каменных топоров и разной другой первобытной дряни. Еще страннее думать, что через три-четыре тысячи лет мы сделаемся тоже достоянием истории, и, может-быть, нас так же будут жалеть, как мы сейчас жалеем ветхаго пещернаго человека. Одни будут уверять, что мы жили в золотом веке, другие -- что мы были глубоко несчастны... Куда же денутся и наша любовь, и наш труд, и работы, и горе? От громадной литературы останутся жалкие клочья, от наших сооружений, составляющих нашу гордость, несколько тесаных камней, многия изобретения и открытия будут позабыты, и человечество снова будет их придумывать, и останется только человек, такой же человек, как мы с тобой, каким был пещерный человек. Он будет так же работать, улыбаться, плакать, и смех