отому что слишком много работал. Окоемов понял эту тайную мысль княжны, подошел к ней, взял за руку и проговорил: -- Вы меня жалеете, Варвара Петровна? Спасибо... Ничего, поправимся. Кстати, в моем списке вы стоите первым номером. -- В каком списке?-- удивилась княжна. -- А как же, ведь вы тоже едете со мной на Урал? -- Я?.. Вы шутите, Василий Тимофеич. Ведь я решительно ничего не умею делать: ни готовить кушанье, ни шить, не знаю вообще никакого хозяйства. Вот переводы или уроки... -- А если вы мне нужны, дорогая?.. Поверьте мне, что не пожалеете... Бедных мы везде найдем и будем им помогать -- Я уже не знаю, Василий Тимофеич... -- Конечно, вам тяжело будет разстаться с Москвой, но ведь мы уезжаем не навечно. Я вам буду давать каждый год небольшой отпуск... Марфа Семеновна слушала сына и с своей стороны вполне с ним соглашалась, хотя и с другой точки зрения: все же свой человек, в случае Вася захворает, так она и не отойдет. Каждый думал по-своему и руководился собственными соображениями. Сделав свое предложение княжне, Окоемов точно забыл о присутствующих а начал опять ходить но комнате. -- Иногда мне начинает казаться, что я схожу с ума,-- заговорил Окоемов после длинной паузы таким тоном, точно думал вслух.-- Да, да... Нападает какое-то глухое отчаяние, сомнение, и я теряю веру в самого себя. Вот именно было так давеча, когда эти женщины выходили из комнаты... Мне казалось, что оне презирают меня, и что вместе с ними уходило что-то такое мучительно-хорошее, как течет кровь из открытой жилы. Да, да... Мне хотелось крикнуть им: "вернитесь!", хотелось приласкать их, утешить! Нет, я не умею этого выразить. -- Почему же вы не верите в себя, Василий Тимофеич?-- тихо спросила княжна, точно боялась его разбудить своим вопросом. -- Почему? Ах, да... Да потому, что для меня мои планы так понятны, ясны и просты, и до сих пор все смотрят на них, как на бред сумасшедшаго. Если даже все мои планы рушатся, то останется, по крайней мере, попытка хотя что-нибудь сделать. Все зависит от того, что я верю в людей, верю в возможность деятельной борьбы со злом, а тут кругом полная апатия и круговое недоверие. Как же жить при таких условиях?.. Этот монолог был прервал появлением горничной, заявившей, что "пришли Сергей Ипполитыч". -- А, уже он пришел!-- с оживлением заговорила княжна.-- Как же вы приглашаете меня, Василий Тимофеич, ехать с вами в Сибирь, когда и он поедет тоже? Я уже не могу. -- Вот у нас всегда так...-- ответил Окоемов с больной улыбкой.-- На первом плане свои личные маленькие счеты, из-за которых мы готовы пожертвовать решительно всем. Впрочем, я это так... Сережа шагал по гостиной с озабоченным видом, заложив руки за спину. Он был взволнован. -- Послушай, Вася, что же это такое?-- без всяких предисловий накинулся он на Окоемова. -- Что такое случилось? -- Вчера с одним знакомым я заехал в "Яр", т.-е., вернее, он меня завез туда,-- виновато поправился Сережа.-- Ну, заняла столик, сидим... А за соседним столиком сидит какая-то купеческая компания. Ты знаешь, как я ненавижу это сословие! У меня это в роде какой-то болезни... Не выношу. А тут сидит в компании какой-то купчик, и этот пренахально уставился на меня глазами. Чорт знает что такое... Смотрит да еще улыбается. А потом подходит ко мне и говорит: "Мне ваша личность очень знакома..." -- "Что вам угодно?" -- "Да ничего-с... А вот на бильярде, это точно-с, вы орудуете в лучшем виде! Хорошая музыка... А промежду прочим, скажите Василию Тимофеичу, что, хотя они и весьма умственный человек, а только напрасно в чужой лес зашли, да и дерево не по себе выбрали. Да-с..." Я тут только сообразил, куда гнет этот нахал: это он насчет Таганки, где я играл на бильярде с Барышниковым. Он даже назвал себя, только я забыл его имя. -- Марк Евсеич Барышников,-- уверенно ответил Окоемов. -- Вот, вот... Но все-таки согласись, что мое положение было не из красивых? -- А зачем шатаешься в "Яр"? Впрочем, все это пустяки и касается только меня одного... Одним словом, не стоит волноваться, мой друг. Слова Окоемова всегда производили на Сережу самое успокаивающее действие, как капли холодной воды. Он и сейчас сразу повеселел и даже весело подмигнул Окоемову. -- Знаешь, Вася, сначала я отнесся к твоим планам довольно критически,-- заговорил он, закуривая папиросу.-- Да... Говоря откровенно, я и сейчас не верю в них. Но это твое дело, а я в чужия дела не вмешиваюсь. Да... И, вместе с тем, у меня явился свой план. Ты, пожалуйста, не смейся надо мной... -- Интересно познакомиться... -- Нет, я совершенно серьезно... Я тут познакомился с одним часовых дел мастером, который пропил свой магазин. Ну что же, это его дело, а я в семейныя дела не мешаюсь... Он тогда приходил вместе с другими наниматься и, между прочим, дал мне блестящую мысль, именно, открыть производство часов в России... Не правда ли, недурно? И всего лучше это устроить там, на Урале, где и медь своя, и сталь, и серебро, и золото -- одним словом, весь материал. -- Мысль недурная, но, к сожалению, совершенно неосуществимая. На выдержать конкуренции с заграничными часами, да и дело требует сразу громаднаго капитала... Материал в часовом производстве самое дешевое, а ценится только работа. -- Значит, мой проект не годится? -- Решительно не годится никуда. -- А я сегодня целую ночь не спал из-за него и даже план будущей фабрики составил, т.-е. дома квартиры основателя фирмы, т.-е. меня. Этак в русском стиле, а на крыше петух держит в клюве часы... Жаль, что неосуществимо. Да. -- Я тебе вот что скажу, Сережа,-- заговорил Окоемов совершенно серьезно.-- Я тебя очень люблю и ценю, но должен тебя предупредить об одной маленькой вещи... Ты вот сейчас заговорил о деньгах, а до сих пор умел только их тратить. У меня для всех служащих будет одно общее правило, не исключая и тебя: каждый, поступивший ко мне на службу, обязывается в течение года накопить сто рублей, вкладывает эти деньги в дело и таким образом делается пайщиком. Деньги ничтожныя, особенно при окладе главнаго управляющаго, но все-таки нужно уметь их накопить. В этом все... не выдержавший этого экзамена должен будет уйти. -- Послушай, я не понимаю тебя, Вася... Я... я по счетам ресторанов уплачивал больше. Неужели из-за таких пустяков ты можешь отказать даже мне?.. -- И даже тебе... В деле все равны, голубчик, а коммерческия предприятия не могут выносить сентиментальности. Я буду поступать, как самый скверный купец... Исключений ни для кого не будет. Если бы ты знал, как мне, при нашей русской распущенности, было трудно скопить мои первые сто долларов! Но это необходимая школа... Только деньги дают самостоятельность.