л какую-то кору, покрывавшую всех, и все сразу почувствовали себя легче. Ребенок явился живым связующим звеном. От Калерии Михайловны он перешел к княжне, которая "уже" полюбила его и приняла под свое крылышко. Оставалась в стороне одна Анна Ѳедоровна, которая даже, повидимому, старалась не смотреть на ребенка. -- Разве вы уже не любите детей?-- полюбопытствовала кпяжна. -- А разве можно их не любить?-- вопросом ответила суровая дама и посмотрела на Татьяну Ивановну такими грустными глазами.-- Я боюсь их любить... потому что... потому что... -- Ах, да, я понимаю: вы потеряли, вероятно, своего ребенка? -- Да... И я сейчас боюсь ласкать чужих детей: ведь несчастье заразительно. Может-быть, это нелепо, но есть такие предразсудки, от которых трудно отделаться... Таня смотрела на строгую тетю большими глазами и прошептала на ухо княжне: -- Я боюсь этой... черной... -- Какия глупости, дурочка,-- тоже шопотом ответила князкна и прибавила:-- Уже нужно всех любить... всех, всех!.. Девочка расшалилась, как котенок, и тут же, как котенок, заснула, свернувшись клубочком. Потемкин все время наблюдал благодарными глазами происходившую сцену и тоже почувствовал себя как-то по-домашнему: эти три женщины уже не были чужими... Он теперь думал о том, какая страшная сила заключается в этой святой женской любви к детям,-- нельзя даже представить гадательную мерку этого страшнаго двигателя, самаго тончайшаго и неуловимаго из всех остальпых двигателей. Эта мирная семейная сцена была нарушена трагикомическим эпизодом, который заставил маленькую Таню проснуться. Появился Сережа и заявил княжне: -- Варвара Петровна, ваши документы у вас? -- Как уже у меня?.. Я уже передала их вам еще там, когда вы заехали за мной на квартиру... -- Гм... Как же это так?-- удивился Сережа и обвел всех присутствующих таким взглядом, точно приглашал всех тоже удивиться.-- Чорт знает что такое... Он несколько раз произвел обыск своих карманов, дорожной сумки и саквояжа, но документов не оказалось. Княжна следила за ним гневными глазами. -- Уже нет документов?-- спросила она. -- Должны же они быть где-нибудь, чорт- возьми... Не сел же я их, в самом деле! -- И как я уже могла вам поверить!-- огорченно повторяла княжна.-- Нас теперь по этапу вышлют из Нижняго, как безпаспортных... -- Непременно вышлют,-- подтвердил Окоемов, с улыбкой следивший за всей сценой.-- Что же делать, придется испытать маленькую превратность судьбы... Вообще, для начала недурно, Сережа. -- А, чорт возьми!..-- ругался сконфуженный Сережа.-- Теперь помню... Я заехал за Варварой Петровной, а она сует мне свои документы... -- Почему уже: сует?-- обиделась княжна.-- Вы сами предложили положить их вместе со своими документами... У меня уже было предчувствие, что этого не следовало делать, по я поверила, вам... Окоемову стоило большого труда успокоить огорченную княжну. Он обещал телеграфировать из Нижняго своему поверенному. -- Это уже невозможный человек!-- жаловалась княжна на Сережу как-то совсем по-детски -- Я уже никогда ему не поверю... никогда! Посмотрите; как он оделся: разве такому человеку можно верить? Оксемов смеялся до слез. Он очутился теперь в роли предводителя и должен был готовиться вперед к тому, чтобы разбирать все недоразумения своего маленькаго товарищества. А поезд летел и летел, пуская клубы чернаго дыма, точно гигантский сказочный змей, гремевший железными членами. Мимо него летела унылая русская равнина, только кое-где тронутая тощим лесом или перерезанная светлыми нитями безыменных речек. Этот русский ландшафт наводил тоску своим однообразием. Попадавшияся деревушки тожо не веселили глаза. Все было так бедно, убого и жалко. Оживляли картину только белыя церкви, стоявшия среди этой равнины, как маяки, да несколько фабрик. Поезд мчался в фабричной области, по московскому суглинку. И ехавшая в вагоне публика была такая же серая и убогая, как ландшафт -- фабричные, кустари, разные "услужающие". Тяжелая московская лапа чувствовалась здесь на каждом шагу. -- Удивительная эта наша матушка Русь,-- говорил Окоемов, стараясь развлечь княжну.-- В других странах большие центры сопровождаются фобургами, фабриками, пригородами, так что переход к маленьким городам идет последовательно, а у нас точно ножем обрежет: сейчас каменная Москва, красивейший город, может-быть, в целом свете, а отехали пять верст -- настоящая деревянная убогая Россия. Никаких переходов и никакой последовательности... Тощее поле, тощая лошаденка, тощий мужик -- одним словом, та же Русь, какая существовала еще при московских царях, если исключить ситцы, самовары и акциз. И вместе вы чувствуете страшную силу вот именно в этом убожестве. Помните, как сказал Некрасов. Ты и убогая, Ты и обильная, Матушка Русь!.. На полустанках и станциях толпилась та же серая публика, как и в вагонах. Исключение составляли бойкие фабричные пункты. Окоемов с грустью смотрел на испитыя лица подмосковных фабричных, щеголявших по-московски в сибирках,-- это заготовлялся наш собственный русский пролетариат.