III.
Маленькая Таня помещалась в общей дамской кают второго класса и чувствовала себя как дома, хотя ее и смущало внимание ехавших с ней женщин,-- девочка выросла с отцом и не испытала женской ласки. Дамы даже немного ревновали друг друга по отношению к ней. -- Мы ее уже избалуем,-- говорила княжна, косвенно упрекая других. -- Она еще мала...-- спорила Калерия Михайловна. Анна Ѳедоровна полрежнему держалась в стороне. Даже больше, она точно избегала девочки и только вечером, когда Таня укладывалась спать, садилась около нея и долго любовалась спавшим ребенком. Ночью, чуть Таня повернется, Айна Ѳедоровна уже тут,-- у нея был чуткий материнский слух. Прошлое этих двух женщин было несложное. Калерия Михайловна Ощепкова родилась где-то в Рязанской губернии и молоденькой девушкой вышла замуж за служащаго в одном из московских банков. С мужем она прожила лет пять, а потом стряслась беда -- муж произвел растрату и потерял место. Дальше последовали тяжелые дни. Муж уже не мог найти работу, и ей пришлось самой заботиться о своем существовании. Вместе с бедностью наступили семейные раздоры, несогласия и ссоры, и все это кончилось тем, что муж скрылся неизвестно куда. Анна Ѳедоровна Галушка, по рождению хохлушка, попала в Москву уже после смерти мужа и единственнаго своего ребенка. Она хотела переменой места и самостоятельной работой избыть свое горе. Обе женщины остались таким образом вне семьи, подвергаясь всем случайностям "своего хлеба". Трудно добывать этот свой хлеб, особенно, когда нет влиятельных знакомств и протекций. Княжна, конечно, сейчас же приняла под свое покровительство обеих женщин и готова была сделать для них все, даже бегать за горячей водой для чая. -- Что мы будем делать там?-- спрашивали ее обе женщины. -- А я уже и сама не знаю...-- откровенно признавалась княжна.-- Василий Тимофеич сказал, что нужно ехать, и я уже поехала. Мне, в сущности, все равно, где ни жить... -- Ну, это совсем не все равно,-- довольно мрачно заметила Анна Ѳедоровна, испытывавшая приступы глухой тоски по своей Малороссии: с каждым шагом вперед, родина все дальше и дальше уходила от нея.-- У нас в Малороссии лучше... Княжна наконец и сама заинтересовалась своей собственной судьбой. В самом деле, пуда она едет и зачем? Обяснения Окоемова ее не удовлетворяли. На второй день пароходнаго путешествия княжна, встретив Окоемова на трапе, приступила к нему с явным намерением добиться окончательнаго выяснения цели поездки. -- Вы уже говорили о какой-то девушке, Василий Тимофеич, но я плохо поняла тогда... -- Какая девушка? Ах, да... Видите ли, Варвара Петровна, это маленький миф, и я сам хорошенько еще не знаю и плохо верю в то, что слышал из третьих рук. Верно одно, что я ее полюбил и непременно разыщу... Вообще какая-то темная история. Кажется, достаточно? -- А я-то при чем?' -- Вот увидите, когда приедем на место. По крайней мере, прокатитесь по Волге -- это очень полезно для вас. Пароход как-раз подходил к Казани. С Волги вид на Казань замечательно хорош, и можно подумать, что это очень бойкий, промышленный и торговый город. Издали красиво пестрели церкви, дома, сады, а в центре поднимался татарский кремль. Окоемов долго смотрел прищуренными глазами на бывшую татарскую столицу и задумчиво проговорил: -- Да, место было выбрано недурно, пожалуй, лучше, чем для Москвы... Ваши предки, Варвара Петровна, татарские ханы, были люди неглупые. Кстати, мы плывем сейчас в пределах вашего царства, княжна Садык-Хан-Салтыкова. -- Я не люблю, когда надо мной шутят... А впрочем, я это уже так. Княжна не умела сердиться и сейчас же начинала улыбаться. Эта детская незлобивость придавала ей особенную прелесть, и Окоемов каждый раз любовался ею, как удивительно сердечным и непосредственным человеком. -- Вы на меня не сердитесь?-- говорил он. -- Уже не могу... Я себя уже ненавижу за это, потому что нужно уметь сердиться. Да... Так много дурных людей, и уже им следует показать, что они дурные. Им будет стыдно, и они уже не будут делать ничего дурного... А я уже не умею сердиться. Мне уже жаль... Я недавно бранила Сережу, и мне совестно. Он, вероятно, обиделся... -- Всего вернее, что он забыл, Варвара Петровна. Окоемов опасался одного, как бы Потемкин не остался на берегу, потому что пароход стоял всего четыре часа. В виду такой возможности, маленькая Таня не была с ним отпущена и осталась на пароходе заложницей. -- Да я-же вернусь,-- уверял Потемкин.-- Мне только посмотреть... -- Смотрите, не опоздайте, Иван Гаврилыч... На поверку оказалось совсем другое. Пароход дал первый свисток, а Потемкина не было. Окоемов с трапа наблюдал пристань, кишевшую народом, и напрасно отыскивал в толпе своего изобретателя. Второй свисток... Потемкина нет. В этот критический момент к Окоемову подошел какой-то молодой священник в полинялой ризе и, улыбаясь, спросил: -- Если не ошибаюсь, вы -- господин Окоемов? -- К вашим услугам... -- Дело в следующем: я случайно познакомился с господином Потемкиным, и он просил меня передать вам, чтобы вы не безпокоились., -- Где вы его видели? -- А там, у дамбы... Он делал какия-то измерения у насыпи. Увидел меня, остановил и попросил вам передать, что будет только к третьему свистку. -- Я так и знал!..-- встревоженно проговорил Окоемов.-- Сейчас третий свисток, а его нет... -- Дело в следующем, господин Окоемов: господин Потемкин сейчас будут... Но Окоемов уже не слушал этого посла, а отправился к капитану попросить маленькой отсрочки. Капитан пожал плечами и проговорил: -- Согласитесь, что если я буду ждать каждаго пассажира, то никогда не доеду до Перми... -- Вы совершенно правы, капитан, но у этого пассажира остается здесь девочка... -- Пять минут!-- лаконически ответил капитан. Вся экспедиция взволновалась. Сережа раз десять сбегал на пристань, разыскивая пропавшаго изобретателя, и вернулся с парой казанских туфель и куском казанскаго мыла. -- Это уже нелепо!-- волновалась княжна. Третий свисток, и пароход грузно отвалил от пристани. -- Ничего, он нас догонит в Перми,-- успокаивал Окоемов волновавшихся членов экспедиции.-- Денег у него хватит... -- Дело в следующем,-- прибавил, в свою очередь, священник, разделявший общее внимание:-- господин Потемкин измерял дамбу и мог не слышать первых двух свистков... -- А, чорт...-- ругался Сережа.-- Это наконец просто невежливо. Так невозможно... Все боялись за Таню, как она отнесется к отсутствию своего увлекающагося папаши. -- Он приедет,-- совершенно спокойно обяснила девочка.-- В Москве он часто уходил... Уйдет, а потом опять придет. Я оставалась одна иногда дня два... Дамы удвоили свое внимание к маленькой компаньонке, стараясь ее развлечь всеми средствами. В этом принял участие и священник, постоянно улыбавшийся. Окоемову сразу поправилось его необыкновенно типичное русское лицо -- немного скуластое, с мягким носом, широким ртом и какими-то детскими голубыми глазами. Длинные волосы вылезали из-под разношенной широкополой шляпы некрасивыми прядями мочальнаго цвета, нижняя часть лица заросла густой бородой такого же цвета. Это некрасивое лицо, в су