IV.
После разговора с Окоемовым о. Аркадий долго ходил по палубе, улыбался и покачивал головой. У него неотступно вертелось на языке одно слово: американец. -- Да, американец...-- повторял про себя батюшка, и его некрасивое лицо озарялось самой добродушной улыбкой.-- Нет, нужно его допросить основательно, а так нельзя. Другого американца не скоро поймаешь... Как на зло, Окоемов не выходил из своей каюты, и о. Аркадий терпеливо шагал по палубе. Они встретились только под вечер, когда пароход подходил к устью Камы. Вся публика высыпала на палубу. Громадное плесо, на котором сходятся две могучих реки, походило на морской залив, а в весеннее половодье здесь не видно берегов. На разстоянии нескольких верст желтая камская вода резко отделяется от белесоватой волжской, точно каждая хочет отстоять свою самостоятельность. Окоемов стоял у парапета и долго любовался этой стихийно-дикой, могучей картиной. Да, это был боевой пункт, на котором происходила неравная борьба двух богатырей. Кроме историческаго и экономическаго значения, эти две громадныя реки несли с собой целое народное миросозерцание, сложившееся на их берегах -- оно вылилось в песне, в обрядовой стороне, в характере и во всем укладе народной жизни. В народном представления река -- живое существо и таким остается до наших дней, несмотря на пароходы, телеграфы и железныя дороги. На этих струях развернулась во всю ширь народная удаль, у которой тоже берега уходили из глаз. Да и вообще в душе каждаго русскаго человека много общаго с характером этих рек: те же весенние разливы, те же мели и перекаты и та же неисчерпаемая сила, которая, как сказочный богатырь, дремлет до поры до времени. И зимний крепкий сон, и весенний разгул, и бури, и ленивое затишье... Окоемову припомнились стихи поэта: ...Как слезу любви из ока, Как холодный пот с чела, Волгу-матушку глубоко В море Каспий пролила... -- А ведь Волга-то неправильно Волгой названа,-- проговорил за спиной Окоемова знакомый голос. Это был о. Аркадий, тоже любовавшийся разливом. -- Как так неправильно?-- удивился Окоемов. -- Да так... Посмотрите: Кама повернула Волгу при встрече, а не Волга Каму -- значит, дальше река должна называться Камой. -- Это вы из патриотизма говорите, батюшка... -- Что же, и патриотизм дело не вредное. Да и реки разныя: Волга по-бедному течет, а Кама по-богатому -- и воды больше и течение быстрее. И народ другой... Тошно смотреть на вашу волжскую бедноту. Народ какой-то пришибленный. -- У вас лучше? -- И у нас не одинаково, а все-таки сравнить нельзя, особенно у нас, в Зауралье. И земля не та и люди не те... -- Вы коренной уралец? -- Кондовый сибиряк: прапрадеды еще пришли на Урал. Как-то даже странно делается, когда приедешь в Расею, точно другое государство... Вошь переселенцы-то едут: сердце болит смотреть на них. -- По переселенцам еще нельзя судить о всей Расее... Ѣдут те, кому плохо жилось на родине или совсем не у чего было жить. Расея велика. -- Все-таки не то, господин Окоемов. Совсем другая музыка, чем у нас. Слава Богу, у нас еще можно жить, и даже очень можно. Дело в следующем: много приволья. Потом, понизив голос, о. Аркадий прибавил: -- А мне весьма любопытно, господин Окоемов, знать относительно Америки... -- Именно, что знать? -- Да вообще... -- Идемте к нам в каюту, там поговорим... О. Аркадий пошел за Окоемовым, но еще раз остановился, чтобы полюбоваться красавицей Камой, по которой теперь выгребал пароход. -- Кормилица наша, господин Окоемов... Красота, силища, благодать льется на тысячи верст. -- Да, хорошая лошадка, которая какой угодно воз свезет. Экспедиция в полном составе помещалась в каюте второго класса. Публики набралось много, и все успели перезнакомиться между собой, за исключением одного Сережи, который питал органическую ненависть к "купцу" и держался в гордом одиночестве. К нему пробовали приставать: "куда изволите ехать?", "чем изволите заниматься?", но из этого получались очень курьезныя сцены. Впрочем, презрение Сережи к купцу подвергалось большому искушению. Ѣхавшие купцы совсем не походили на московских купцов, начиная с костюмов, привычек и манеры себя держать. Это был новый тип, неизвестный Сереже. В сущности, это были купцы-промышленники, напоминавшие свой прототип -- новгородских гостей, ходивших за Камень промышлять пушнину. Даже сохранилось в выговоре новгородское горластое "о", обошедшее всю Сибирь. Но все-таки Сережа смотрел на сибирских "гостей" недоверчиво и думал про себя: "Нет, шалишь, купчишки, не надуете... Я вас знаю, голубчиков!" Появление в каюте сибирскаго попа, котораго привел Окоемов, возмутило Сережу окончательно. Это уж чорт знает что такое... Да и поп держит себя с обидным спокойствием. Он спокойно осмотрел всех, сделал общий поклон и даже улыбнулся. Эта улыбка взорвала Сережу, и он возненавидел попа всеми силами души. Этого еще недоставало... А тут еще Окоемов рекомендует. -- Очень рад...-- процедил сквозь зубы Сережа, сдерживая накипевшее бешенство. О. Аркадий поместился к общему столу, посмотрит на Сережу улыбающимися глазами и проговорил: -- А позвольте узнать, куда изволите ехать? -- В Балаганск, получать наследство после глухонемого дяди, который недавно повесился... -- Так-с.... А чем изволите заниматься? -- Кухаркин сын и служу учителем от заикания в обществе покровительства животным, а также прививаю оспу и срезаю мозоли. Одним словом, Сережа был великолепен, и Окоемов только покачал головой. Сибирские гости переглянулись между собой, а лежавший на своем диванчике фельдшер Потапов неожиданно фыркнул и, сконфузившись, спрятал лицо в подушке. Сережа вскочил, нахлобучил на себя свой потертый шлем и выбежал из каюты. -- Это чорт знает что такое!-- ругался он, гремя ногами по лесенке, выводившей в рубку. -- Какой сердитый господин...-- заметил о. Аркадий,