VI.
Пароход пришел утром, а поезд Уральской железной дороги отходил вечером, так что в распоряжении экспедиции оставался целый день. Впрочем, интереснаго в Перми решительно ничего не было, как и в большинстве русских губернских городов. Даже Потемкин не мог найти темы для какого-нибудь новаго проекта. Результатом целой дневки явился флакон одеколона, купленный Сережей. -- Ну, город...-- повторял фельдшер Потапов, качая головой. Экспедиция страшно скучала, сбившись на вокзале одной кучкой. Всех довольнее была маленькая Таня, обрадовавшаяся твердой земле. Девочка бегала по зале и с любопытством разсматривала публику. -- Ведь это уж Сибирь, папа? -- приставала она к отцу. -- Почти Сибирь...-- обяснял Иван Гаврилыч.-- Вот поднимемся на горы, а за горами уже начнется настоящая Сибирь. -- А там страшно, пана? -- Ничего страшнаго нет... Такие же люди живут, как и в Москве. -- Ну, уж извините, Иван Гаврилыч,-- вступилась княжна, испытывавшая приступы глухой тоски по родине.-- Посмотрите на эти лица... Относительно лиц княжна была нрава. Действительно, начали попадаться типичныя сибирския физиономии -- скуластыя, широконосыя, узкоглазыя. Окоемов про себя любовался этими квадратными лицами, окладистыми бородами, недоверчиво-упрямыми взглядами -- все говорило о сибирском упрямстве и промысловой хитрости. Это были отдаленные потомки новгородских землепроходцев. Сказывалась страшная боевая закваска, унаследованная, может-быть, еще от разбойничьих шаек новгородской вольницы. Впрочем, Пермь являлась на великом восточном пути только передаточным пунктом, и настоящие сибиряки здесь являлись в качестве проезжающих. Все вздохнули свободнее, как поезд отошел. Сережа даже принял воинственный вид, как человек, который приготовился к решительному шагу. Его поразило в публике, собравшейся на вокзале, почти полное отсутствие военных и, в частности, дворянства. Начиналось какое-то мужицкое царство. -- Да, тут нужно держать ухо востро,-- цедил Сережа сквозь зубы.-- Какия-то разбойничьи физиономии... Сережу еще с Казани охватило какое-то недоверчивое чувство, и он подозрительно осматривал даже скамейку, на которой сидел. Вся экспедиция ехала в третьем классе. Вагон был просторный, светлый, и публики ехало сравнительно немного. После мертвой Перми приятное впечатление произвели на всех два бойких пункта -- казенный пушечный Мотовилихинский завод и пристань Левшина. Последняя красиво занимала угол, образованный рекой Чусовой при ея впадении в Каму. Здесь чувствовалась жизнь, движение и бойкая работа. Княжна имела самый жалкий вид и молча сидела в уголке, как наказанный ребенок. Окоемову сделалось ея жаль. -- Надеюсь, вы здоровы, Варвара Петровна?-- заговорил Окоемов, подсаживаясь к ней.-- У вас такой несчастный вид... -- Чему же радоваться?.. Уже завезли меня на край света. Все чужое... Чужия лица... Мне даже страшно делается. -- Ничего, привыкнете помаленьку. Вы только посмотрите, какая здесь природа. Как легко дышится... Когда я уезжаю из Москвы, у меня является такое чувство, точно я снимаю с себя какую-то тяжесть... Окоемов действительно чувствовал себя прекрасно, как никогда. На его бледном лице даже выступил бледный румянец. Он, чтобы развлечь приунывшую княжну, разсказывал ей историю колонизации Сибири, причем Урал являлся роковым порогом, задерживавшим исконную тягу русскаго племени на восток. В коротких словах Окоемов разсказал несколько биографий знаменитых сибирских землепроходцев, проявивших изумительную энергию, хотя и направленную иногда не по надлежащему руслу. Вообще Сибирь стоила русскому племени страшной затраты сил, а результаты еще в будущем. -- Вся Сибирь в будущем,-- говорил Окоемов, воодушевляясь.-- И даже страшно подумать об этом будущем, настолько оно грандиозно, начиная с неисчерпаемых сибирских сокровищ. Где теперь живут 5--6 миллионов населения с грехом пополам, будут жить сотни миллионов. Поверьте, что я не преувеличиваю... И мы с вами являемся в своем роде пионерами, хотя и с очень скромной задачей. Грандиозныя дела и не делаются вдруг... Посмотрите, какой особенный здесь народ, сравнительно с коренной Россией. Вообще хорошо... По крайней мере я себя так чувствую. -- А я уже не понимаю...-- грустно ответила княжна.-- Напротив, мне кажется, что я такая уже маленькая и никому ненужная. -- Ничего, скоро привыкнете... Сережа вслушивался в эту беседу и недоверчиво улыбался. Ему казалось, что и мелькавшия по сторонам дороги ели и пихты не настоящия, а что-то в роде замаскированных сибирских разбойников. Эх, что-то теперь делается там, в Москве?.. Сережа даже закрывал глаза, стараясь вызвать дорогия картины бойкой столичной жизни. У него являлось даже малодушное желание просто бежать... И зачем он едет, в самом деле, и какой он главный управляющий золотых промыслов? Нет, положительно, было бы недурно улизнуть из этого прекраснаго далека... Окоемову хорошо: он привык шататься по белу свету. Спускались быстрыя летния сумерки. Поезд летел по слегка всхолмленной равнине, ничего не говорившей о близости могучаго горнаго кряжа. Окоемов часто выходил на площадку вагона и любовался открывавшейся далью, хвойным лесом, редкими деревушками,-- чем-то спокойно-строгим веяло от этой картины уральскаго предгорья. Чувствовалась какая-то сила, о которой можно было догадываться. -- Хорошо...-- шептал Окоемов, вдыхая чудный воздух. Собственно горы начались только со станции Чусовой, где железная дорога легким мостом перекинулась через реку того же названия. Это было уже ночью. Окоемов видел реку, подернутую туманом, правый гористый берег, какой-то завод, дымивший десятками труб сейчас за мостом,-- вот начиналось то новое, о чем он мечтал столько лет. Это был еще первый настоящий уральский вид, полный своеобразной дикой поэзии. Уральская железная дорога делала от Чусовой очень крутой подем, взбираясь по гребню одного из отрогов. С каждым шагом вперед горная панорама делалась все с