ровее. По сторонам высились каменныя громады, чередуясь с глубокими падями. Дорога извивалась лентой по горным откосам, врезывалась в толщи камней и забиралась смело все выше и выше. Смешанный лес остался далеко позади, около Чусовой, а теперь неслись мимо стройные ряды елей. Высота подема чувствовалась даже на деревьях -- густо-зеленая, мохнатая ель сменилась тонкой, вытянутой, обросшей бородатыми лишайниками. Растительную жизнь здесь точно глушила какая-то невидимая рука. Исключение представляли только сибирские кедры -- это могучее дерево стояло такое зеленое, пышное, красивое неувядающей красотой. И какая чудная, нетронутая глушь... Поезд несся по горной пустыне, оглашая вековой покой радостным гулом, точно летел сказочный Змей Горынич. Окоемов стоял, смотрел и не мог оторвать глаз. Очень уж хорошо... Кажется, еще никогда он не чувствовал себя так хорошо. Его возмущало, что его спутники спали самым безсовестным образом. Разве можно спать в такую ночь, среди таких картин вечно-юной природы... Одиночество Окоемова было нарушено каким-то стариком в полушубке и зимней шапке. Он сел где-то на промежуточной станции и тоже вышел на площадку. -- Хороши Камешки,-- проговорил старик с мягким уральским акцентом.-- Благодать... -- Почему ты в шубе, дедка? Болен? -- Я-то? И то болен... На восьмой десяток давно перевалило, так своя-то кровь не греет. Они разговорились. Старик оказался старым приисковым волком и сейчас возвращался "с севера", с каких-то разведок на одном из притоков реки Вишеры. -- Лет с пятьдесят около этого самаго дела околачиваюсь,-- обяснял он, улыбаясь.-- Еще при казне заразился, да так и пошел... -- Что же, жить можно? -- С умом отчего не жить... Дело самое правильное. -- А Барышниковых знаешь? -- Еще старика Барышникова помню... Как же!.. А после него остались Яков Евсеич, он уже помер, потом Прокопий Евсеич, Андрей Евсеич, Гаврила Евсеич -- тоже помер. Богатые люди были, т.-е. Яков-то Евсеич нажил, ну, а братья около него. -- А теперь как у них дела? -- Кто их знает... Сказывают, на Москве живут. У них сейчас Марк Евсеич руководствует всем... А денег не должно быть. Так, на прожиток разве что осталось. -- Говорят, у Якова дети остались? -- Как же, есть: парень Григорий да девушка Настасья... Как же, помню. Так, семья распалась, капитал разделился, и все на нет сехало. -- А здешние промыслы как? -- Да в ренду сдают... Так, из-за хлеба на квас. Хорошаго мало... Выработались промыслы-то еще при Якове Евсеиче, а теперь крохи подбирают. Как и подозревал Окоемов, барышниковские капиталы оказывались легендой. Он даже был рад этому и с какой-то тоской подумал о чудной девушке-раскольнице, которая сейчас была для него вдвое дороже. Ему нравилось думать о ней среди этого дикаго горнаго приволья, где все дышало еще нетронутой силой. -- У нас завсегда так,-- продолжал старик, передвигая шапку на голове.-- Редко богатство удержится... Родители наживут, а детки все спустят. Богатство, как вода, переливается с рук на руки. По своей золотопромышленной части старик оказался очень сведущим, и Окоемов долго его разспрашивал, удивляясь разумным ответам. Чувствовался промысловый сибирский человек, далеко опередивший своего брата, разудалаго расейскаго мужика. -- Вот теперь, мы как перевалим через Камень, все другое пойдет, барин,-- обяснял старик.-- Точно в другое царство приедем... Там беднота останется, к Перме, а здесь богатство разсыпалось. Что заводов, что промыслов, рудников, всякаго угодья -- не сосчитаешь, пожалуй. И все новое открывается... И народ другой. Насмотрелся я по промыслам всячины. А вы-то дальний будете? -- Почему ты так думаешь? -- А слова не наши, разговор другой. Нашибает на московскаго купца... -- Около того. -- То-то я смотрю на вас, что не здешний будете. Окоемов простоял на площадке до утренней зари, когда восток заалелся и горы покрылись предразсветной молочной мглой. Он заснул хорошим, молодым, здоровым сном, как уже давно не спал. Его разбудил какой-то шум. -- Станция Кушва!-- кричал голос под окном.-- Поезд стоит семнадцать минут... Станция Кушва... На платформе происходила настоящая давка. Не проснувшийся хорошенько Окоемов не вдруг мог сообразить, где он и что такое происходит. -- Здесь народ как вода в котле кипит,-- обяснил ему проходивший мимо с мешком вчерашний старик.-- До свиданья, барин... В Кушве в первый раз пахнуло тем промысловым духом, который был так дорог Окоемову. Какое движение, какия оригинальныя лица! Действительно, начиналось другое царство. Знаменитая гора Благодать, заключающая в себе несколько миллиардов пудов лучшей в свете железной руды, виднелась только своей верхушкой. Сравнительно, это была даже не гора, а маленькая горка, но это не мешало ей быть рельефным доказательством несметных уральских сокровищ. За Кушвой начались уже другия красоты. Суровый горный пейзаж сменился более мирными видами,-- красивым бордюром выступал смешанный лес, зеленели покосы, попадались изредка пашни. Природа здесь точно сразу отмякла. -- Да, недурно,-- заметила княжна, любуясь горною цепью, продавленной линией замыкавшею горизонт справа.