VIII.
Оставалось немного времени до последней станции. Вся экспедиция была несколько взволнована. Что-то будет... Вот прогремел железный мост через реку Исеть. Лес поредел. Там и сям показались полевыя дорожки. Все говорило о близости большого жилого центра. Вот и последний сосновый бор, и поезд с победным грохотом вылетел на открытую равнину,-- вдали забрезжился громадный город с белыми шахматами каменных построек, с расплывавшимися зелеными пятнами садов и десятками красивых церквей. -- Вот это так город: Москвы уголок!-- резюмировал общее впеиатление неизвестный голос.-- Наша уральская столица... -- Да, город... Даже зараженный скептицизмом Сережа утвердительно кивнул головой и пожевал губами, предвкушая некоторыя удобства специально-городского существования. Он чувствовал непреодолимое тяготение к большим центрам, и почему-то первая мысль Сережи была о бильярде: есть или нет бильярд в Екатеринбурге? Может-быть, даже и сардинки найдутся и даже сигары... -- Станция Екатеринбург!.. Окоемов в окно видел только то, что на платформе слишком много народа для уезднаго города. Затем ему показалось, что в этой толпе мелькнуло знакомое женское лицо... Он даже протер глаза, точно хотел проснуться от какого-то сна наяву. -- Уже приехали?-- спрашивала княжна, потерявшая всякую веру, что когда-нибудь и куда-нибудь они приедут. -- Да, Варвара Петровна, приехали... У Сережи опять произошел взрыв энергии, когда дело коснулось получения багажа. Он бегал, суетился, разспрашивал и вообще проявил большия боевыя качества. Когда ему обявили, что придется подождать, Сережа даже упал духом и трагически заявил Окоемову: -- Что же мы будем делать, Вася? -- Что делать? А будем чай пит, голубчик... Торопиться некуда. Этот простой ответ разсмешил Сережу, и он проговорил с добродушнейшей улыбкой: -- А знаешь, Вася, я открыл в себе талант, настоящий талант... Из меня вышел бы прекрасный денщик. Экспедиция разместилась за одним столом, куда был подан чай, сервированный по-московски. Пахнуло чем-то родным... Дамы отнеслись к этой подробности почти равнодушно и с какой-то заботой смотрели на суетившуюся толпу, инстинктивно отыскивая знакомыя лица. Всех кто-нибудь ждал, всех кто-нибудь встречал, и только до них никому дела нет. А между тем в этой толпе, может-быть, уже есть и будущие враги и будущие друзья... И публика какая-то особенная: не то интеллигенты, не то купцы. Не было только военных, чиновников и дворянских красных околышей. Одним словом, своя публика, жившая своими интересами и имевшая так мало общаго с далекой коренной Россией. Из дам только одна Таня чувствовала себя прекрасно и с аппетитом ела пирожное. Окоемов пил чай, исподлобья поглядывая на быстро убывавшую толпу. Его вывел из этого настроения Сережа, таинственно толкнув локтем. -- На два слова, Вася... -- Что такое случилось?.. Сережа питал некоторую слабость к таинственному, и поэтому Окосмов не обратил особеннаго внимания на его "два слова". -- Видишь ли, в чем дело...-- вполголоса заговорил Сережа, отводя Окоемова в сторону и оглядываясь на буфет.-- Я сейчас подходил к буфету выпить рюмку водки... Только взял рюмку, а около меня какой-то купец прицелился вилкой в селедку... Смотрю, что-то знакомое, т.-е. этакое знакомое в роже. Ба! да я его где-то видал... Вглядываюсь, ба! да это тот самый купец, который с тобой тогда сидел в ресторане на Воробьевых горах. -- Не может быть!.. -- Да вон он у буфета стоит и жует бутерброд... Окоемов отправился прямо к буфету. Купец стоял спиной, продолжая жевать так, что шевелились уши. Это был он, Марк Евсеич Барышников. -- Позвольте мне рюмку финь-шампань,-- проговорил Окоемов, делая вид, что не замечает купца. Тот оглянулся, сузил глаза и слащаво проговорил: -- Кого я вижу!.. Василий Тимофеич, голубчик! Вот неожиданность... Не даром говорится, что только гора с горой не сходится. -- Ах, это вы, Марк Евсеич... Они пожали друг другу руки, как старые приятели. -- А я уж здесь недели полторы болтаюсь,-- сообщал Барышников.-- Человек, рюмку английской горькой. Да, полторы... Думаю на-днях в Москву удирать. Так, напрасно приезжал... А вы своего намерения не оставили? -- Да, думаю сделать попытку. -- Что же, дело невредное-с... Все от счастья, Василий Тимофеич. А вы где думаете остановиться?.. -- Право, не знаю... Да это решительно все равно. Я не один, а нас целая компания приехала. -- Так-с... Знаете, я вам посоветую остановиться в Американской гостинице. Самая приличная... Я там же остановился. Ведь я тоже не один здесь... Кстати, вы, кажется, знакомы с моей племянницей, Настасьей Яковлевной? -- Да... -- Она здесь... -- Где здесь? -- Да вон у столика сидит и чай пьет... Барышников пристально наблюдал, какое впечатление произведет на Окоемова эта неожиданная новость, и, кажется, разочаровался. Лицо Окоемова осталось таким же, и он даже не взглянул в ту сторону, куда ему указывал Барышников. Это было своего рода испытание. -- Да что мы тут стоим?-- торопливо заговорил Барышников, вытирая губы рукой.-- Вероятно, ждете багажа? Пока что присядемте к нашему столику, а то племянница уже соскучилась... Знакомых нету, ну и сидит одна... Идемте... Столик, за которым сидела Настасья Яковлевна, был по другую сторону залы, так что Окоемов не мог его видеть со своего места. Девушка, действительно, сидела одна. Перед ней стыла чашка чая. Одета она была в простенькую летнюю накидку и в самое простое шерстяное платье. Широкая летняя соломенная шляпа покрывала тенью верхнюю часть лица. Да, это было то самое лицо, которое давеча мелькнуло на платформе. Девушка оглянулась на шум шагов и остановила на Окоемове испуганно-вопросительный взгляд. -- Вот, Настенька, наш родной москвич,-- рекомендовал Барышников, выдвигая вперед Окоемова и зорко наблюдая за племянницей.-- Он у нас бывал в доме... Еще, помнишь, когда им сделалось дурно. -- Да, да, помню...-- ответила девушка и с улыбкой протянула свою худенькую руку. Окоемов только теперь понял, кто Барышников делает им очную ставку, и что девуш