II.
На прииск в этот день не поехали, потому что Окоемов чувствовал себя усталым, и, кроме того, нужно было докончить обозрение поповскаго хозяйства. Оно интересовало Окоемова, как типичный образчик именно этой полосы, сложившийся целыми столетиями. -- Сделаем у попа дневку, а утречком завтра и закатим на прииск,-- говорил Утлых.-- Каждое дело надо с утра начинать, Василий Тимофеич. -- Почему с утра? -- Да уж так изстари ведется... Не нами заведено, не нами и кончится. Когда жар спал, отправились в поле. Церковная земля находилась верстах в пяти и занимала порядочную площадь, так что на долю о. Аркадия приходилось десятин семьдесят. Окоемов опять любовался чудным сибирским черноземом и удивлялся примитивным способам обработки. Под пашней у о. Аркадия было десятин тридцать, обрабатывавшихся по старинке в три поля. Осмотрели отдыхавшую землю, яровыя, приготовленныя с весны озими. На первом плане стояла здесь пшеница, затем овес, а рожь занимала последнее место. -- Мы ведь едим только одну пшеницу,-- обяснял о. Аркадий.-- Даже мужики не едят ржаного хлеба... -- Не даром ваших мужиков называют пшеничниками,-- заметил Утлых.-- Набаловался народ... Мне еще отец разсказывал, как в пятидесятых годах пшеница стоила семь копеек пуд. Да и сейчас провертываются года, когда можно купить по полтине пуд. Какой случай вышел однажды, Василий Тимофеич... Есть тут недалеко от Тюмени завод Успенский. Ну, там до воли была каторга и казенный винокуренный каторжный завод. Хорошо. Только однажды по весне и прорви плотину, значит, в половодье. Что бы, вы думали, они сделали, т.-е. начальство?.. Земля-то еще не успела оттаять, так что чинить прорыв долго, а вода из заводскаго пруда уйдет. Подумало-подумало каторжное начальство, прикинуло в уме и велело заделать провал пшеницею из своих складов. Факт.... Оно вышло дешевле и скорее, чем мерзлую землю добывать. Вот какое время бывало... разсказывать, так не поверят. -- Нынче-то здесь не то...-- со вздохом заметил о. Аркадий,-- Сильно беднеет народ. -- Отчего же бедность?-- спросил Окоемов. -- Много причин, Василий Тимофеич... И кабак, и ситцы, и самовары, и прихоти всякия, и матушка-лень -- всего найдется, а главное -- темнота нас давит. Земли повыпахались, нужно удобрять, а мы не умеем, да и лень. Вон там на пригорке у меня покос... Местечко на ветру, чернозем вешней водой сносит, одним словом, хорошаго ничего нет. Случалось, что и косить нечего. Ну, я подумал-подумал, да раз с весны и начал его удобрять. Челканские мои мужики только в бороды себе смеются... Дескать, уела попа грамота. Я, конечно, молчу, будто ничего не вижу и не слышу. А как осенью я взял с покоса впятеро больше, чем в самый лучший урожай, тогда уж они в затылках начали чесать. Окоемова больше всего интересовали специально сибирские сорта пшеницы. Зерно было меньше, чем у кубанки или белотурки, по зато тяжелое и почти прозрачное. Конечно, эти сорта являлись переродом расейских сортов, приспособившихся к местной почве и местному климату. Необходимо было их освежать новыми разновидностями, хотя этого никто и не делал. По-деревенски спать легли рано, в десятом часу вечера. Окоемов почувствовал еще в первый раз, что он устал, и был рад хорошему деревенскому обычаю ложиться рано. Тихо в поповском домике. Где-то в деревне сонно лают собаки. На деревенской улице нет ни торопливаго топота запоздавших пешеходов, ни раздражающаго дребезга столичной езды. Тихо. Окоемов думал, что сейчас же заснет, как ляжет на жесткий диванчик в гостиной, где ему была приготовлена постель. Но, как иногда случается после сильной усталости, сон отлетел. Не спится -- и кончено. Окоемов мог только завидовать своему спутнику, который устроил себе походную постель на полу и сейчас же заснул мертвым сном, как зарезанный. Да, это спал здоровый сибирский человек, не знавший, что такое нервы. Тихо. Окна закрыты ставнями. Кругом какая-то досадная темь. Слышно только, как храпит Утлых. Да, он может спать, потому что здоров, как рыба. Окоемов чувствовал, что теперь не заснет до утра, и его охватило обидное чувство, какое испытывают больные по ночам: все спят, а они должны мучиться неизвестно для чего. "Какая я дрянь...-- с тоской думал Окоемов, ворочаясь с боку на бок.-- Настоящая столичная дрянь... Таким людям и жить-то не следует, потому что они являются только излишним балластом... Ну, куда такой дрянной человек будет годен завтра, когда вся деревня поднимется бодрая, отдохнувшая, способная к работе, а ты будешь бродить, как отравленная муха". Одним словом, на Окоемова напал один из тех моментов, которые переживаются людьми с разстроенными нервами. Это было какое-то глухое отчаяние... И что всего обиднее, так это то, что он знал вперед весь ход своего припадка: завтра он проснется с тяжелой головой и промучится целый день. Может быть, будет и следующая ночь такая же... А потом все пройдет... Да, он знал все это и все-таки переживал гнетущее состояние человека, котораго придавила какая-то громадная тяжесть и который не в состоянии освободиться от нея. Как жаль, что около него не было милой, добрейшей княжны, одно присутствие которой уже успокаивало его. Она умела что-то такое говорить, постоянно двигалась и смотрела такими добрыми глазами. Доброта у нея была в крови, а не головная,-- она была добра, потому что не могла