ия приходилось десятин семьдесят. Окоемов опять любовался чудным сибирским черноземом и удивлялся примитивным способам обработки. Под пашней у о. Аркадия было десятин тридцать, обрабатывавшихся по старинке в три поля. Осмотрели отдыхавшую землю, яровыя, приготовленныя с весны озими. На первом плане стояла здесь пшеница, затем овес, а рожь занимала последнее место. -- Мы ведь едим только одну пшеницу,-- обяснял о. Аркадий.-- Даже мужики не едят ржаного хлеба... -- Не даром ваших мужиков называют пшеничниками,-- заметил Утлых.-- Набаловался народ... Мне еще отец разсказывал, как в пятидесятых годах пшеница стоила семь копеек пуд. Да и сейчас провертываются года, когда можно купить по полтине пуд. Какой случай вышел однажды, Василий Тимофеич... Есть тут недалеко от Тюмени завод Успенский. Ну, там до воли была каторга и казенный винокуренный каторжный завод. Хорошо. Только однажды по весне и прорви плотину, значит, в половодье. Что бы, вы думали, они сделали, т.-е. начальство?.. Земля-то еще не успела оттаять, так что чинить прорыв долго, а вода из заводскаго пруда уйдет. Подумало-подумало каторжное начальство, прикинуло в уме и велело заделать провал пшеницею из своих складов. Факт.... Оно вышло дешевле и скорее, чем мерзлую землю добывать. Вот какое время бывало... разсказывать, так не поверят. -- Нынче-то здесь не то...-- со вздохом заметил о. Аркадий,-- Сильно беднеет народ. -- Отчего же бедность?-- спросил Окоемов. -- Много причин, Василий Тимофеич... И кабак, и ситцы, и самовары, и прихоти всякия, и матушка-лень -- всего найдется, а главное -- темнота нас давит. Земли повыпахались, нужно удобрять, а мы не умеем, да и лень. Вон там на пригорке у меня покос... Местечко на ветру, чернозем вешней водой сносит, одним словом, хорошаго ничего нет. Случалось, что и косить нечего. Ну, я подумал-подумал, да раз с весны и начал его удобрять. Челканские мои мужики только в бороды себе смеются... Дескать, уела попа грамота. Я, конечно, молчу, будто ничего не вижу и не слышу. А как осенью я взял с покоса впятеро больше, чем в самый лучший урожай, тогда уж они в затылках начали чесать. Окоемова больше всего интересовали специально сибирские сорта пшеницы. Зерно было меньше, чем у кубанки или белотурки, по зато тяжелое и почти прозрачное. Конечно, эти сорта являлись переродом расейских сортов, приспособившихся к местной почве и местному климату. Необходимо было их освежать новыми разновидностями, хотя этого никто и не делал. По-деревенски спать легли рано, в десятом часу вечера. Окоемов почувствовал еще в первый раз, что он устал, и был рад хорошему деревенскому обычаю ложиться рано. Тихо в поповском домике. Где-то в деревне сонно лают собаки. На деревенской улице нет ни торопливаго топота запоздавших пешеходов, ни раздражающаго дребезга столичной езды. Тихо. Окоемов думал, что сейчас же заснет, как ляжет на жесткий диванчик в гостиной, где ему была приготовлена постель. Но, как иногда случается после сильной усталости, сон отлетел. Не спится -- и кончено. Окоемов мог только завидовать своему спутнику, который устроил себе походную постель на полу и сейчас же заснул мертвым сном, как зарезанный. Да, это спал здоровый сибирский человек, не знавший, что такое нервы. Тихо. Окна закрыты ставнями. Кругом какая-то досадная темь. Слышно только, как храпит Утлых. Да, он может спать, потому что здоров, как рыба. Окоемов чувствовал, что теперь не заснет до утра, и его охватило обидное чувство, какое испытывают больные по ночам: все спят, а они должны мучиться неизвестно для чего. "Какая я дрянь...-- с тоской думал Окоемов, ворочаясь с боку на бок.-- Настоящая столичная дрянь... Таким людям и жить-то не следует, потому что они являются только излишним балластом... Ну, куда такой дрянной человек будет годен завтра, когда вся деревня поднимется бодрая, отдохнувшая, способная к работе, а ты будешь бродить, как отравленная муха". Одним словом, на Окоемова напал один из тех моментов, которые переживаются людьми с разстроенными нервами. Это было какое-то глухое отчаяние... И что всего обиднее, так это то, что он знал вперед весь ход своего припадка: завтра он проснется с тяжелой головой и промучится целый день. Может быть, будет и следующая ночь такая же... А потом все пройдет... Да, он знал все это и все-таки переживал гнетущее состояние человека, котораго придавила какая-то громадная тяжесть и который не в состоянии освободиться от нея. Как жаль, что около него не было милой, добрейшей княжны, одно присутствие которой уже успокаивало его. Она умела что-то такое говорить, постоянно двигалась и смотрела такими добрыми глазами. Доброта у нея была в крови, а не головная,-- она была добра, потому что не могла быть другой. "Нужно было ее взять с собой,-- думал Окоемов.-- Что ей теперь делать в чужом городе? Бедняжка скучает и думает о своей Москве". От княжны был естественный переход к остальным членам экспедиции. Окоемов теперь смотрел на них уже с новой точки зрения, в комбинации тех новых условий, которыя были вот здесь сейчас, за этой стеной поповскаго домика. Мысленно он видел этих столичных людей в степной глуши, в новой обстановке, и как-то усомнился и в своем деле и даже в самом себе. Правда, что это было еще в первый раз, и притом было связано с его теперешним нервным состоянием, но важно уже то, что такая сомневающаяся мысль могла явиться. За последнее время Окоемов слишком был поглощен дорожными впечатлениями и не имел просто времени, чтобы сделать проверку самому себе, как это делал постоянно. Просто голова была занята другим, теми внешними пустяками, с которыми неразрывно связываются далекия путешествия. А что, если вот эти будущие компаньоны окажутся совсем не теми, чем он их себе представляет? Ведь в конце концов никакая энергия, никакая личная предприимчивость не избавляет от известной зависимости и именно от окружающих близких людей. И с каждым шагом вперед его личная ответственность будет расти все больше и больше. Всякая неудача будет ронять его авторитет, а это особенно важно вначале. Вот и о. Аркадий присматривается к нему, и Утлых, и те, кто остались в Екатеринбурге. Все будут смотреть не на дело, а на него. И обиднее всего то, что это дело может кончиться вместе с ним, если он во-время не приготовит себе настоящих серьезных сотрудников и преемников. Вот именно сейчас Окоемов и почувствовал свое одиночество, то полное русское одиночество, которое не испытывается там, на далеком Западе, где больше и общих идей, и общих интересов, и общих стремлений. Лучшие русские люди всегда работали как-то вразсыпную. А тут ярко выступала новая жизнь, новые люди, новые интересы, не имевшие ничего общаго даже с тем, что оставалось там, в Москве. Весь уклад сибирской жизни был другой, и деревня другая, и мужик другой, и по-другому все думали. Взять хоть тех же сибирских людей, как о. Аркадий или Утлых,-- за ними стоял целый исторический период, придававший свою окраску. И таких людей миллионы... Новый край с его несметными сокровищами просто пугал Окоемова,-- слишком уж много было самых благоприятных условий для деятельности. Просто глаза разбегались, за что взяться, с чего начать, на что обратить внимание. "Э, ничего, все понемногу устроится...-- мысленно повторял про себя Окоемов, точно с кем-то спорил.-- Все мои сомнения -- просто результат развинтившихся нервов. Нужно забрать самого себя в руки, и только. Главное, идея... Раз идея верна в своих основаниях, все остальное устроится само собой". Так целую ночь Окоемов и промучился, вплоть до белаго утра, когда по улице с глухим шумом пошло стадо. Окоемов оделся и вышел во двор. Было еще свежо, и в воздухе точно налита деловая бодрость. -- А, вы уже встали!-- окликнул гостя о. Аркадий. -- Да, что-то плохо спалось... О. Аркадий был в своем татарском азяме и выглядел таким бодрым и свежим, как это летнее утро. Он только-что задал корму лошадям и проводил остальную скотину в поле. Окоемову хотелось просто обнять его и разсказать все, чем он так мучился. Ведь о. Аркадий поймет его, как никто другой... -- А мы вот чайку напьемся на бережку,-- говорил о. Аркадий.-- Там у меня есть и скамеечки и столик... Отлично это летом... Озеро еще дымилось утренним туманом, а трава была покрыта росой. Солнце поднималось из-за озера громадным шаром, но не давало еще тепла. Скоро работница подала кипевший самовар -- это была именно "работница", а не городская горничная или кухарка. Сама хозяйка почему-то не показывалась, и вчера Окоемов видел ее только мельком. Это его немного смущало, потому что он боялся стеснить этих хороших людей своим присутствием. Деревенский трудовой день нарушался в самом основании. Подкупало только неистощимое добродушие о. Аркадия, который так хорошо улыбался. -- А я думал о вас, Василий Тимофеич,-- говорил он, с аппетитом допивая свой стакан.-- Да, думал... Бывают такия особенныя встречи: увидишь человека и точно век его знал. Дело в следующем... гм... как это сказать? Одним словом, я как-то сразу полюбил вас, как родного. -- Представьте себе, о. Аркадий, что я думал сейчас то же самое... -- Да, да, случается... -- А признайтесь, вы не понимаете меня? -- Да, не совсем... Вернее сказать, смутно догадываюсь. Окоемова охватила жажда разсказать о. Аркадию решительно все, чем он так мучился целую ночь. И он разсказал, не утаив ничего. Отец Аркадий так хорошо слушал, покачивая головой в такт разсказа. Увлекшись, Окое