быть другой. "Нужно было ее взять с собой,-- думал Окоемов.-- Что ей теперь делать в чужом городе? Бедняжка скучает и думает о своей Москве". От княжны был естественный переход к остальным членам экспедиции. Окоемов теперь смотрел на них уже с новой точки зрения, в комбинации тех новых условий, которыя были вот здесь сейчас, за этой стеной поповскаго домика. Мысленно он видел этих столичных людей в степной глуши, в новой обстановке, и как-то усомнился и в своем деле и даже в самом себе. Правда, что это было еще в первый раз, и притом было связано с его теперешним нервным состоянием, но важно уже то, что такая сомневающаяся мысль могла явиться. За последнее время Окоемов слишком был поглощен дорожными впечатлениями и не имел просто времени, чтобы сделать проверку самому себе, как это делал постоянно. Просто голова была занята другим, теми внешними пустяками, с которыми неразрывно связываются далекия путешествия. А что, если вот эти будущие компаньоны окажутся совсем не теми, чем он их себе представляет? Ведь в конце концов никакая энергия, никакая личная предприимчивость не избавляет от известной зависимости и именно от окружающих близких людей. И с каждым шагом вперед его личная ответственность будет расти все больше и больше. Всякая неудача будет ронять его авторитет, а это особенно важно вначале. Вот и о. Аркадий присматривается к нему, и Утлых, и те, кто остались в Екатеринбурге. Все будут смотреть не на дело, а на него. И обиднее всего то, что это дело может кончиться вместе с ним, если он во-время не приготовит себе настоящих серьезных сотрудников и преемников. Вот именно сейчас Окоемов и почувствовал свое одиночество, то полное русское одиночество, которое не испытывается там, на далеком Западе, где больше и общих идей, и общих интересов, и общих стремлений. Лучшие русские люди всегда работали как-то вразсыпную. А тут ярко выступала новая жизнь, новые люди, новые интересы, не имевшие ничего общаго даже с тем, что оставалось там, в Москве. Весь уклад сибирской жизни был другой, и деревня другая, и мужик другой, и по-другому все думали. Взять хоть тех же сибирских людей, как о. Аркадий или Утлых,-- за ними стоял целый исторический период, придававший свою окраску. И таких людей миллионы... Новый край с его несметными сокровищами просто пугал Окоемова,-- слишком уж много было самых благоприятных условий для деятельности. Просто глаза разбегались, за что взяться, с чего начать, на что обратить внимание. "Э, ничего, все понемногу устроится...-- мысленно повторял про себя Окоемов, точно с кем-то спорил.-- Все мои сомнения -- просто результат развинтившихся нервов. Нужно забрать самого себя в руки, и только. Главное, идея... Раз идея верна в своих основаниях, все остальное устроится само собой". Так целую ночь Окоемов и промучился, вплоть до белаго утра, когда по улице с глухим шумом пошло стадо. Окоемов оделся и вышел во двор. Было еще свежо, и в воздухе точно налита деловая бодрость. -- А, вы уже встали!-- окликнул гостя о. Аркадий. -- Да, что-то плохо спалось... О. Аркадий был в своем татарском азяме и выглядел таким бодрым и свежим, как это летнее утро. Он только-что задал корму лошадям и проводил остальную скотину в поле. Окоемову хотелось просто обнять его и разсказать все, чем он так мучился. Ведь о. Аркадий поймет его, как никто другой... -- А мы вот чайку напьемся на бережку,-- говорил о. Аркадий.-- Там у меня есть и скамеечки и столик... Отлично это летом... Озеро еще дымилось утренним туманом, а трава была покрыта росой. Солнце поднималось из-за озера громадным шаром, но не давало еще тепла. Скоро работница подала кипевший самовар -- это была именно "работница", а не городская горничная или кухарка. Сама хозяйка почему-то не показывалась, и вчера Окоемов видел ее только мельком. Это его немного смущало, потому что он боялся стеснить этих хороших людей своим присутствием. Деревенский трудовой день нарушался в самом основании. Подкупало только неистощимое добродушие о. Аркадия, который так хорошо улыбался. -- А я думал о вас, Василий Тимофеич,-- говорил он, с аппетитом допивая свой стакан.-- Да, думал... Бывают такия особенныя встречи: увидишь человека и точно век его знал. Дело в следующем... гм... как это сказать? Одним словом, я как-то сразу полюбил вас, как родного. -- Представьте себе, о. Аркадий, что я думал сейчас то же самое... -- Да, да, случается... -- А признайтесь, вы не понимаете меня? -- Да, не совсем... Вернее сказать, смутно догадываюсь. Окоемова охватила жажда разсказать о. Аркадию решительно все, чем он так мучился целую ночь. И он разсказал, не утаив ничего. Отец Аркадий так хорошо слушал, покачивая головой в такт разсказа. Увлекшись, Окоемов закончил разсказ фразой: -- А я знаю, что вы сейчас думаете, о. Аркадий. -- Может-быть... -- Вы думаете, что все это, может-быть, и хорошо, а чего-то как будто и недостает. И вы знаете, чего недостает, и я знаю... Одинокому человеку скучно в деревне. Не правда ли? -- Да, без женщины оно того, Василий Тимофеич... Природа человеческая так устроена, а в деревне женщина является и другом и помощиицей мужу в полную меру. Собственно, она строит дом... Да вы это сами увидите... Вышло как-то само собой, что Окоемов разсказал о. Аркадию о своем знакомстве с раскольничьей девушкой и еще более странной встрече с ней в Екатеринбурге. -- Вам она нравится?-- спросил о. Аркадий.-- Ведь самое главное, чтобы смотреть на женщину чисто, любить в ней ея женскую чистоту... Барышниковых я знаю по слухам. Были богатые, а сейчас ничего не имеют. В этом мире случается, т.-е. у золотопромышленников. А как эта девица к вам относится? Может-быть, это нескромный вопрос с моей стороны... -- Мне кажется, что она чему-то не доверяет. А впрочем, чужая душа -- потемки... Знаю только одно, что она хорошая девушка. Именно чистая... Ведь мы с ней слишком различные люди, чтобы сойтись скоро. У нея свой мир, у меня свой. Но мне доставляет величайшее наслаждение думать о ней. -- Вот, вот, именно... Что же вы думаете делать, Василий Тимофеич? -- Говоря откровенно, не знаю... Буду ждать письма от нея. -- Гм... Так-то оно так, а как будто и не совсем так. Девица, говорите, скромная, следовательно как же она может решиться на такой шаг?.. Дело в следующем: ежели бы как-нибудь удосужилась моя попадья, так она живой рукой обернула бы все. Бабы на такия дела мастерицы и между собой живо бы сговорились. -- Нет, это неудобно, о. Аркадий. Этот интимный разговор был прекращен появлением Утлых. Он подошел с деловито-сердитым видом и заговорил: -- Господа, что же вы прохлаждаетесь?.. Вон уж где солнышко-то... Нам пора ехать, Василий Тимофеич. -- Да чаю-то напейтесь, Илья Ѳедорыч,-- уговаривал о. Аркадий.-- Далеко ли вам ехать-то: до Краснаго-Куста рукой подать. Утлых принялся за чай с каким-то ожесточением. Как сибиряк, он очень любил побаловаться китайской травкой и выпивал стаканов шесть, а на свежем воздухе это скромное занятие было куда приятнее.