VII.
Окоемов переживал двойное чувство. С одной стороны, он относился к Настасье Яковлевне, как к сестре, а с другой -- видел в ней любимую девушку. Последнее чувство как-то странно расхолаживалось именно ея близостью. Ежедневныя встречи и разговоры производили обратное действие, и та девушка, о которой он так долго мечтал, точно уходила вдаль, покрываясь туманом. На этой почве вырастало новое чувство, которое вернее всего было назвать дружбой. Окоемову все нравилось в Настасье Яковлевне: голос, задумчивый взгляд немного исподлобья, улыбка и даже походка, легкая, неторопливая, изящная. Вообще, в ея присутствии он чувствовал себя как-то особенно хорошо и спокойно, точно тревожныя мысли бежали от этого чистаго девичьяго образа. Предстоящий отезд Настасьи Яковлевны в Москву поднял снова все то, что было пережито, улеглось и казалось позабытым. Он даже не мог сказать, как она относится к нему -- хорошо, и только. Просыпаясь рано утром, чтобы итти на прииск, Окоемов теперь думал о том, как вернется к чаю домой и увидит ее, свежую, милую, спокойную. Он любил, чтобы она наливала ему чай или просто сидела за столом вместе с другими. Мысль о том, что скоро ея не будет, вперед образовала какую-то мучительную пустоту, и Окоемов старался об этом не думать, как отгоняют мысль о смерти. Работы на прииске пока носили подготовительный характер. Устраивали плотину, машину для промывки песков, проводили канавы и т. д. Самая добыча золота ограничивалась случайными промывками, которыя в общей сложности дали около полфунта. Сережа с особенной торжественностью занес в один из своих гроссбухов этот первый "приз". -- Эти полфунта стоят больше восьми тысяч,-- обяснил Окоемов. -- Что же, потом все окупится...-- уверенно отвечал Сережа, сам начинавший верить в свою миссию главнаго управляющаго. -- Только вот что, Сережа, пожалуйста, поменьше этой канцелярской работы. Ты уже сейчас всех одолел: и фельдшер, и студент, и Потемкин, и княжна -- все тебе помогают. А что будет дальше? Просто страшно за человека делается... Ты разведешь здесь настоящий департамент. -- Иначе я не могу... Это уж как вам будет угодно. Я вообще люблю порядок в делах... В Сереже, при видимой безпорядочности и легкомыслии, жил какой-то чиновник, щепетильный до придирчивости. Для него не было выше оскорбления, как неразборчиво написанное письмо, вообще дурной почерк. Если уж делать, так хорошо... Особенно доставалось от него студенту Крестникову, который имел невозможный почерк. -- Всякий порядочный человек должен писать красиво и разборчиво,-- авторитетно говорил Сережа, с ненавистью глядя на кривыя строки и невозможные иероглифы своего помощника.-- Я убежден, что половина несчастий и неприятностей в жизни происходит именно благодаря дурному почерку... Студент был иного мнения, и раз дело дошло до крупной размолвки, потребовавшей вмешательства Окоемова. -- Я еще допускаю, что женщина имеет некоторое право писать скверно,-- доказывал Сережа.-- Ей и писать редко приходится, и притом пишет она только в возбужденном состоянии... -- Это ваша барская замашка вышучивать женщин,-- сказал Крестников.-- Вы забываете только одно, что она такой же человек, как и мы с вами. Виноват, гораздо лучше нас с вами... Говоря о почерке, Сережа косвенно мстил княжне, которая тоже писала неразборчиво. Он доводил ее этими разговорами до слез. -- Я уже благословляю вперед тот день, когда не буду видеть вас,-- уверяла княжна с азартом.-- Кроме всех своих пороков, вы еще ворчун и придира... Эти маленькия размолвки оживляли существование маленькой колонии, потому что заканчивались каким-нибудь комическим эпизодом. Глухая распря Сережи с княжной всех забавляла. Даже маленькая Таня, и та принимала некоторое участие в этих недоразумениях и отлично понимала, что тетя Варя не любит дядю Сережу. Девочка в новой обстановке, кажется, чувствовала себя лучше всех и в течение какого-нибудь месяца загорела, как галчонок. У нея достаточно было своих маленьких хлопот. Ведь нужно десять раз сбегать на прииск, побывать у лошадей, заглянуть двадцать раз в кухню, ко всем приставать с разспросами и всем мешать. Сережа буквально страдал от этого неугомоннаго человечка, интересовавшагося даже его гроссбухами. На дверях его конторы даже появилось обявление: "Вход в контору девице Татьяне строго воспрещен". Этот драконовский закон был обойден тем, что Таня начала влезать в контору через окно и дразнила Сережу неистощимой пытливостью своего духа. Калерия Михайловна редко показывалась. Она вся была поглощена своей кухней, огородом и вообще хозяйством. Верхом ея торжества была покупка первой коровы. Она ее даже мыла через день, потешая деревенских мужиков и баб. -- Не корова, а барыня,-- галдели мужики.-- Этак, пожалуй, шарф на корову надевать придется и калоши... -- Вы вот сами-то почаще мойтесь,-- советовала Калерия Михайловна. Под ея руководством был распланирован громадный огород, строились тепличка и парники, маленькая ов