елкана. Он приехал с о. Аркадием по делу. Именно, на прииске устраивалась кузница, а хороших кузнецов не было. О. Аркадий когда-то сам работал в кузнице, когда был сельским учителем, а потом передал все своему преемнику. Нанятые на прииск кузнецы заковали сразу двух лошадей, и Окоемов обратился за советом к о. Аркадию, который и явился вместе с учителем. Он снял свою ряску, надел татарский азям, спрятал волосы за воротник и сам принялся за работу. Хромавшия лошади были поставлены в станок и раскованы. -- Эх, вы, кузнецы...-- пенял о. Аркадий неумелым кузнецам.-- Вам безногих щенков ковать, а не лошадей. Ну-ка, Ваня, поворачивайся... Учитель "Ваня" именно не умел поворачиваться. Это был довольно мрачный субект и совсем не охотник до разговоров. Вот кузнечная работа -- другое дело. У Вани летели из-под молота искры дождем, и он точно разговаривал своим молотом. Летом он обыкновенно работал в кузнице и порядочно знал свое дело, а кузнец в деревне -- лицо большое. "Ваня" давно интересовался, что делается в Красном-Кусту, но не решался приехать посмотреть. А тут все вышло как-то само собой, и знакомство завязалось. Серьезный и молчаливый "Ваня" как-то сразу прирос, как вырастает новый зуб, и его все полюбили. Казалось даже странным, что Вани не было, точно он куда-то уезжал и только-что вернулся из поездки. Все так и звали его Ваней, даже княжна, отличавшаяся некоторой щепетильностью. А Ваня молчал и только улыбался. Все эти новые люди вносили с собой что-то новое, и, вместе с тем, Окоемов не мог не чувствовать, что все они в большей или меньшей мере не доверяют ему, т.-е. его предприятиям. Может-быть, сказывалась сибирская недоверчивость, а может-быть, и присущая каждому русскому человеку косность. Окоемова радовало одно уже то, что все они интересовались его делом и внимательно к нему присматривались. Во всяком случае, завязывались живыя сношения с местными людьми, что Окоемов особенно ценил. Ведь придется все-таки жить с ними. Дело требовало все новых и новых людей. Было еще одно обстоятельство, которое говорило за эти новыя знакомства. Раньше Окоемова очень смущал отезд княжны и Настасьи Яковлевны, тем более, что впереди предстояла тяжелая сибирская осень,-- он уже вперед переживал томящее ощущение пустоты. Сейчал это чувство сменилось спокойным сознанием, что эта пустота заместится другими элементами. Да, эти другие люди придут, они должны прийти. Княжна заметно приуныла и сама откладывала отезд день за днем. Положим, она ехала не навсегда, но все-таки ей уже вперед делалось жаль оставлять Красный-Куст. Настасья Яковлевна молчала, ничем не выдавая своего настроения. -- Вы, конечно, сюда больше не вернетесь?-- спрашивал ее Окоемов накануне отезда. -- Зачем?.. Она сделала вопрос так просто, что Окоемову сделалось совестно за свою безтактность. Конечно, она не приедет -- смешно об этом спрашивать. -- Мне сейчас как-то даже странно возвращаться к родным в Москву,-- заговорила Настасья Яковлевна, прерывая паузу.-- Я приеду туда почти чужой... -- Что же вам мешает оставаться здесь, т.-е. вернуться? Все мы будем этому рады. -- Я сказала не к этому, Василий Тимофеич... И без того я считаю себя слишком много обязанной вам... Я встретила такой сердечный, братский прием. -- Об этом даже не стоит говорить, Настасья Яковлевна. Разве вы сами могли бы поступить иначе?.. Все к вам так привыкли, полюбили... Этим разговор и кончился. Окоемов волновался и старался всеми силами не выдать себя. Что же тут можно было говорить? Оставалась одна надежда на княжну, которая в Москве будет видеться с Настасьей Яковлевной. -- Мне уже не хочется уезжать,-- говорила она ее слезами на глазах.-- Я уже не знаю сама, что делаю... -- Ничего, ничего, поезжайте, а по первому пути я сам приеду за вами,-- успокаивал ее Окоемов.-- Мама так будет рада вас видеть, вы ей все разскажете... У меня тоже есть кой-какия дела в Москве. Утром в день отезда Окоемов отправился на прииск посмотреть на работы. На дороге он встретил Настасью Яковлевну. Ему показалось, что она ждала его. -- Вам что-нибудь нужно сказать мне, Настасья Яковлевна? -- Нет, ничего... -- У вас такое бледное лицо... Вы плохо спали? Она ничего не ответила, а только опустила голову. Они пошли рядом, -- Вы получили какое-нибудь неприятное известие?-- спрашивал Окоемов с участием. -- Нет... Она остановилась и посмотрела на него умоляющими глазами. Окоемов почувствовал, что у него не стало воздуха в груди и голова начинает кружиться. -- Послушайте, Настасья Яковлевна... Это было совсем не то, что он хотел сказать. Продолжением этой фразы было то, что он взял ее за руку. -- Настасья Яковлевна, может-быть, я ошибаюсь.... И это было не то, и вдобавок глупо. Она шла рядом с ним, не поднимая головы, а Окоемов чувствовал, как бьется у него сердце в груди. -- Вы вернетесь... вы должны вернуться,-- заговорил он сдавленным голосом.-- Ах, совсем не то... Я сам приеду в Москву... да... Скажите мне одно: могу я вас видеть там? Ответом был взгляд, полный укора. Опять безтактно... Они сделали несколько шагов молча. -- Я не знаю, что со мной делается...-- прошептала она.-- Но мне так хорошо... хорошо и грустно... и хочется смеяться и плакать... Я не знаю даже, зачем я еду в Москву... Он посмотрел ей в лицо и прошептал: -- Милая, милая... Она взяла свою руку и замедлила шаги, точно хотела что-то остановить, удержать. Он испугался собственной смелости и чувствовал только, как кровь стучит в голове. -- Может-быть, мне показалось...-- заговорил он, с трудом набирая воздуху.-- Я могу ошибаться... Она сама взяла его руку и молча ее пожала. Путешественницы уехали сейчас после завтрака. Все вышли "на улицу" провожать их. Накрапывал назойливый мелкий дождь. Княжна несколько раз оборачивалась и махала белым платком. Окоемов стоял без шляпы и чувствовал непреодолимую потребность догнать быстро катившийся экипаж, что-то сказать, пожать руку в последний раз. -- О, милая, милая...-- шептали его губы без звука.