IV.
Окоемов, действительно, сидел в своей лаборатории и по целым часам варил разные соусы для консервов, а затем отправлялся за советом к повару. Из всех дел, какия он вел в Москве, это его интересовало больше всего, точно в своих кастрюльках он варил будущие миллионы. -- Ты это, Вася, никак в повара хочешь поступить?-- шутила Марфа Семеновна.-- Только не дворянское это дело... -- Ничего, мама... Скоро будет считаться шиком, когда богатые люди будут сами себе готовить обед. Дворяне любили покушать, а свое всегда приятнее есть... Вообще Окоемов чувствовал себя в Москве прекрасно, и Марфа Семеновна даже начала опасаться за него, потому что уж очень он начал что-то бодриться. Старушка озабоченно посматривала на него и напрасно старилась угадать, что у Васи на уме. Несколько раз она слышала, как он даже что-то мурлыкал себе под нос, что уж совсем редко случалось. Старушка только качала головой и вздыхала. Она обращалась за разяснением к княжне, но та тоже ничего не знала. -- Не верю я тебе, вот что,-- сердилась старушка.-- Все вы меня обманываете... Где та-то, раскольница твоя? -- Она на службе, Марфа Семеновна... -- Ну, так и есть... Разве хорошая девушка будет служить? Видно, дома-то угарно, вот и служит... Ох, не ладно что-то Василька веселится!.. Как будто не к чему... Эти предчувствия не обманули старушку. Вскоре после Крещения Василий Тимофеич пришел к ней и заявил, что завтра уезжает на Урал. -- Как же это так, Вася, вдруг? Уж лучше бы ты варил свои соусы... -- Я уже сварил все, что нужно, мама. А там у меня Сережа бунт поднял -- разссорился с моим комиссионером-сибиряком. Необходимо ехать немедленно. -- Как знаешь, Вася. Твое дело. Старушка сообразила, что это даже хорошо будет: Вася уедет на промысла, а раскольница здесь останется. Ох, время много значит в таких делах: с глаз долой -- из сердца вон. -- А княжна как? -- Она тоже поедет со мной, мама... -- И то поедет. Соскучилась, говорит, в Москве... Одним словом, птица перелетная. Окоемов, действительно, зараз получил два заказных письма, помеченных многообещающей фразой: "очень нужное". Писал Сережа и писал Утлых. Они взаимно обвиняли друг друга, и Окоемов решительно ничего не мог понять, кроме того, что Сережа вызывал Утлых на дуэль, а Утлых хотел жаловаться на него в духовную консисторию, потому что Сережа сгоряча пригласил в секунданты о. Аркадия. Вообще получалась одна из тех житейских путаниц, которых никто не разберет и с которыми все-таки приходится считаться. Сборы были несложные. Княжна была рада убраться из Москвы и торопилась до того, что даже забыла проститься с Настасьей Яковлевной, о чем вспомнила только дорогой на Нижегородский вокзал. Погода была холодная, и Марфа Семеновна не поехала провожать. -- Как же я уже буду?-- безпомощно спрашивала княжна Окоемова.-- Я вернусь... -- Нельзя, опоздаем на поезд... Недоумение княжны разрешилось тем, что на вокзале их встретила Настасья Яковлевна. Сгоряча княжна даже не заметила, что девушка одета по-дорожному, и только когда увидела дорожныя вещи Настасьи Яковлевны, догадалась, в чем дело. -- Уже вы с нами, крошка? -- Да, до Нижняго, а там не знаю... Княжна не решилась спросить, куда едет раскольница, и была рада, что она такая веселая и спокойная. Только в Нижнем выяснилось окончательно, что раскольница едет вместе на Урал. "Наверно, Окоемов сделал ей предложение",-- решила про себя княжна и успокоилась. Им пришлось сделать зимой тот же путь, какой был сделан летом, с той разницей, что от Нижняго до Перми пришлось ехать целую тысячу верст на лошадях. Погода стояла холодная, и княжна решила, что она замерзнет дорогой, и была очень удивлена, что приехала в Пермь цела и невредима. Настасья Яковлевна тоже чувствовала себя прекрасно, и княжна еще раз решила, что Окоемов сделал ей предложение. В Перми они сделали "дневку" и отправились дальше. В Екатеринбурге пришлось прожить уже целых три дня, потому, что Окоемову пришлось вступить в длинные переговоры с Утлых. К удивлению Окоемова вышло так, что Утлых даже не особенно сердится на Сережу, а недоволен больше всего им, Окоемовым. -- Я-то при чем же тут?-- удивлялся Окоемов. -- Вы-то? А вот при чем, Василий Тимофеич: дело вели мы по душам, поставили все, а теперь выходит так, что я у вас ни к шубе рукав, как говорят у нас. Положим, капитал был ваш, это верно, а с другой стороны, ведь я лез из кожи и не из-за своего только жалованья... -- Послушайте, Илья Ѳедорыч, это делает только вам честь, что вы исполнили свои обязанности добросовестно. А больше того, что у нас выговорено было в условии, я вам ничего не обещал... Как деловой человек, вы поймете, что иначе и быть не могло. Эти претензии Утлых "по душам" показали Окоемову только то, как следовало быть осторожным с местными деловыми элементами. Очевидно, Утлых желал, в виде премии, получить несколько паев в предприятии, и до этой истории Окоемов, может-быть, и согласился бы на это, а сейчас не мог итти на такую уступку, потому что она послужила бы источником безконечных недоразумений. В Утлых билась жилка исконнаго сибирскаго сутяжничества, и он постоянно поднимал бы разныя недоразумения. Окоемову было жаль с ним разставаться, но другого исхода не было. Затем, он предвидел, что Утлых не помирится со своей отставкой и будет вредить по всем пунктам, как человек, более знакомый с местными условиями. По внешнему виду он выдержал характер и распрощался с Окоемовым почти дружески. -- Что же, у вас своя дорога, Василий Тимофеич, а у меня своя,-- говорил он.-- Может-быть, и вспомните Илью Ѳедорыча добрым словом... Помощники-то у вас с бору да с сосенки набраны. А между прочим, что же, дай Бог всякому... Это была еще одна неудача в общем репертуаре преследовавших Утлых всю жизнь неудач. Одной бедой больше, одной меньше -- расчет не велик... Окоемов понимал эту философию, и ему было жаль бойкаго сибирскаго человека и обидно на себя, что вперед не выговорил всех подробностей. В Красный-Куст приехали зимней ночью, когда все спали. Княжна испытывала чувство человека, который возвращается домой. Были уже свои приисковыя собаки, которыя встретили сибирскую фуру дружным лаем. Вот мелькнул красный огонек в одном окне, перешел в другое, стукнула дверь... Начиналось свое, родное, близкое, почти кровное. Был уже второй час ночи, но приезд далеких московских гостей поднял всех на ноги. Посыпались перекрестные вопросы, восклицания, смех -- все были рады, как одна семья. Даже маленькая Таня поднялась и сейчас же потребовала от княжны какой-то обещанной игрушки. Пришлось распаковывать нарочно чемодан, чтобы удовлетворить это всесокрушающее детское любопытство. К счастию, княжна не забыла захватить с собой игрушек, и Таня получила большую куклу, которая говорила "папа" и "мама". Девочка забрала с собой отвоеванную добычу и заснула, обнимая говорящую куклу. -- Как у вас здесь хорошо!-- восхищалась княжна.-- Ах, как хорошо... Калерия Михайловна и Анна Ѳедоровна все-таки смотрели на княжну