быть неприятности... -- Вы думаете? -- Я в этом убежден... Окоемов только улыбнулся и проговорил: -- Есть турецкая поговорка, которая говорит: один враг сделает больше вреда, чем сто друзей пользы. Посмотрим.. Между прочим, Крестников сообщил Окоемову, что в члены "сторублевой компании" желают поступить его тесть о. Марк, два учителя и несколько учительниц. Прирост членов шел медленно, но Окоемов не жалел об этом, потому что приходилось поступать при выборе новых членов с большой осмотрительностью, как показывал случай с Утлых. Кстати, члены компании уже получили характерныя клички, сложившияся сами собой: мужчин называли "сторублевиками". а женщин -- "сторублевками". Последнее выходило даже остроумно. Настасья Яковлевна еще в Великий пост открыла свои воскресные классы. Окоемов предлагал выстроить для них особое помещение на прииске, но она отказалась, потому что дело шло еще в виде опытов и могло не оправдать затрат. В Красном-Кусту была нанята простая деревенская изба, и занятия шли в ней для перваго раза очень порядочно. Сибирский мужик смышленый и не чурается грамоты, хотя и относится к учителям с некоторым недоверием. Впрочем, эта сибирская недоверчивость распространялась почти на все, так что частные случаи недоверия не имели особеннаго значения. А Красний-Куст мог бы верить компании, потому что его благосостояние поднялось в течение какого-нибудь года -- и работа была под боком, и являлись тысячи путей для зашибания копейки, как извоз, содержание квартир, харчевое довольство, сбыт своих сельских продуктов и т. д. Кроме классов, Настасье Яковлевне приходилось много помогать княжне, дежурившей в больнице и разезжавшей по деревням для помощи больным. Доктор прочитал им целый курс о первоначальной помощи и лечении домашними средствами. Одним словом, дела было достаточно, и Настасья Яковлевна не чувствовала себя лишней,-- она тоже была "сторублевкой". Ея отношения к Окоемову безпокоили сейчас только одного Сережу. С наступлением весны главный управляющий золотыми промыслами почувствовал приливы какой-то странной тоски и начал хандрить. Между прочим, он оказывал Настасье Яковлевне знаки своего особеннаго внимания, как последняя ни старалась избежать их. Встречались они обыкновенно за чаем или обедом, реже вечером, в общей комнате, и Сережа преследовал девушку своим упорным взглядом. Она вставала, краснела и уходила к себе в комнату. Это больше всего возмущало княжну. -- Сергей Ипполитыч, это уже невозможно... Бедная девушка не знает, куда деваться. -- Я тут ни при чем, Варвара Петровна. Мне просто скучно... -- Если вам скучно, так смотрите на меня,-- пошутила княжна, готовая всегда пожертвовать собой. Сережа только прищурил глаза и в сущности в первый раз посмотрел на княжну, как на женщину. К своему удивлению, он нашел, что она положительно недурна, а преждевременная вялость придавала ей даже некоторую пикантность, потому что глаза смотрели совсем по-молодому и странно не гармонировали со строгим выражением рта. Сережа даже ночью думал о княжне и тяжело ворочался на своем ложе. Проведенная в работе зима изменила даже его внешний вид. Сейчас это был совсем солидный мужчина, смахивавший на английскаго джентльмена. Привезенный из Москвы костюм, поражавший всех своей необычностью, был отложен, и Сережа одевался, как все другие. Раз утром, когда Окоемов зашел в контору, Сережа сидел за своими гроесбухами и мечтательно смотрел в пространство. -- Что с тобой?-- удивился Окоемов. -- Со мной? Ах, да...-- точно проснулся Сережа и, махнув рукой, прибавил:-- голубчик, Вася, я влюблен. -- Можно узнать, в кого? -- Дело, видишь ли, в том, что пока это еще и для меня не ясно, то-есть я еще не решил. Сначала мне казалось, что я влюблен в Настасью Яковлевну, а потом... Знаешь, мне начинает нравиться княжна. -- Да, положение затруднительное, особенно в твоем возрасте и при твоей неопытности. -- Нет, ты не смейся надо мной. Я сам не знаю, что со мной делается. Ты когда-нибудь любил? Нет? О, несчастный... Это такое святое чувство... Женщина -- все, женщина -- это жизнь, женщина -- это будущее, а реализация этого чувства -- дело иногда простой случайности. -- Послушай, тебе нужно обратиться к доктору, Сережа... Сережа обиженно замолчал, как человек, котораго намерению не желают попинать. Оставалась одна надежда, именно, что его поймет и оценит только женщина, о нем даже была сделана заметка в одном гроссбухе. Что-то говорилось о луне, цветах, соловье и т. д. Настроение Сережи обезпокоило Окоемова, потому что он был такой человек, за завтрашний день котораго нельзя было поручиться. Да и Настасья Яковлевна чувствовала себя точно виноватой, хотя с своей стороны и не подавала никакого повода для нежных чувств Сережи. Вскоре после Пасхи Окоемов предложил девушке сездить вместе с ним на заарендованное озеро, до котораго от прииска было верст восемьдесят. Водополье спадало, и теперь можно было ехать. Настасья Яковлевна согласилась с особенной охотой. Эта поездка опять подняла в среде приисковых дам притихшия подозрения, точно Окоемов являлся какой-то общей собственностью и все имели право его ревновать. В последнее время девушка чувствовала себя нездоровой и часто запиралась в своей комнате. Она была так рада этой поездке. Когда пара своих приисковых лошадей вынесла легкий дорожный коробок за околицу Краснаго-Куста, девушка прилегла головой к плечу Окоемова и прошептала: -- Милый, я больше не могу... Окоемов тихо ее обнял и поцеловал в лоб. Он догадывался, в чем дело, и чувствовал, что еще никогда так не любил, как сейчас. -- Милая, я догадываюсь...-- шопотом ответил он. Она спрятала свою головку у него на груди и заплакала счастливыми слезами. А коробок летел вперед по мягкому проселку, унося счастливую чету, для которой начиналась новая жизнь и еще неиспытанныя радости.