т охватившаго ее волнения,-- это еще в первый раз посторонний человек назвал ее "женой". -- Ну, пусть будет по-твоему, старина,-- пошутил Окоемов, хлопая старика по плечу.-- Вот ты нам завари уху... Есть рыба? -- Как рыбе не быть, барин... Я вам карасиков добуду. У меня они в садке сидят на всякий случай... Дожидал вас. -- А мы, пока ты варишь уху, прокатимся по озеру на лодке. -- Покатайтесь, коли глянется... Вон там за мысом хорошия места пойдут. Камень -- стена-стеной... Лодка была старая и тяжелая, но Настасья Яковлевна никогда еще не каталась с таким удовольствием. Кругом тихо, ни звука, и они одни на этом просторе. Она чувствовала себя такой маленькой-маленькой и такой безсовестно-счастливой. Остального мира больше не существовало, точно они остались вдвоем на всем земном шаре. И прошлаго не существовало, а было только настоящее -- вот это закатывавшееся солнце, немыя скалы, тихо шептавшийся лес на берегу, водяная гладь, в которой так ласково отражалось вечернее небо. -- Звездочка...-- тихо вскрикнула Настасья Яковлевна, глядя на воду. Да, это была первая вечерняя звездочка, светившая в воде любопытным глазом, точно она смотрела на счастливую парочку. Одна тайна отражала другую. Потом звездочка попала в расходившиеся от весел круги, заколебалась и точно потонула. -- А ведь Сережа сделал мне предложение...-- неожиданно заговорила Настасья Яковлевна, продолжая какую-то тайную мысль.-- Я ничего вам не сказала... Это было недели две назад. Я просто не знала, что говорить, и убежала к себе в комнату, как глупая маленькая девчонка. -- Сережа человек серьезный и шутить не любит -- Да, вам смешно, а каково было мне? Потом, все меня ревнуют к вам... ловят каждый взгляд... Даже милейшая княжна, которую я люблю, как сестру, и та доводила меня не один раз до слез своими наводящими разспросами. Они все считают вас своей собственностью. Настасья Яковлевна засмеялась и посмотрела на Окоемова счастливыми глазами, в которых светилась одна мысль: "Ты -- мой, и я никому, никому не отдам тебя"... -- Да, я принадлежу им, принадлежу делу,-- серьезно заговорил Окоемов, бросая весла.-- И мне было совестно нарушить эту иллюзию своей женитьбой... Ведь любовь -- слишком эгоистичное чувство, это роскошь, которую нужно заработать. Мне казалось, что я чему-то изменяю, отдаваясь слишком личным чувствам. Как хотите, а свое счастье отделяет от других, и человек начинает слишком много думать только о самом себе. Мне и сейчас совестно: я так счастлив, милая.... Она не понимала его слов и смотрела на звездочку, которая опять показалась в воде. Вода успокоилась и стояла, как зеркало. -- Вы меня не понимаете?-- заметил Окоемов. -- Нет, то-есть да... Я знаю только одно, что дальше так не может быть, если вы не хотите оставлять меня в фальшивом положении... Может-быть, я несправедлива, может-быть, я эгоистка, может-быть, я сделала не поправимую ошибку... -- Ни то, ни другое, ни третье, моя хорошая... А только я боюсь слишком увлечься своим личным чувством. -- Какой хороший старик этот рыбак...-- вслух думала Настасья Яковлевна, теряя нить разговора: ей хотелось и плакать и смеяться. А хороший старик развел на берегу целый костер, подвесил над огнем котелок с водой и ждал, когда вернутся господа. Что-то уж очень долго плавают... Вон и солнышко село, и холодком потянуло от заснувшей воды, и молодой месяц показался на небе. Где-то в осоке скрипел неугомонный коростель, где-то вопросительно крякали утки, выплывавшия в заводи кормиться, где-то пронеслось печальное журавлиное курлыканье. Распряженныя и стреноженныя лошади с наслаждением ели свежую, сочную траву, а приисковый кучер Афонька сидел около огонька, курил трубочку и сердито сплевывал на огонь. -- Как-то тут наезжал Утлых...-- говорил старик-рыбак, встряхивая седыми волосами. -- Ну? -- Ну, значит, ничего... Пожалуй, как бы промашки не вышло. Все он с башкирами шепчется... Как-то наезжали Аблай с Уракайкой. Незнамо зачем наезжали и с тем же уехали... Тихий всплеск весел прекратил эту красноречивую беседу. Из-за ближайших камышей выплыла лодка, казавшаяся теперь больше, чем при дневном освещении. Щипавшия траву лошади насторожились и фыркнули, сердито тяфкнула лежавшая у огня маленькая собачонка. -- Ну, а как ты, Афоныч, насчет господ понимаешь?-- спрашивал старик, поднимаясь с кряхтеньем. -- А кто их разберет... У барина денег не в проворот, вот и мудрит. Работал бы на прииске, как другие, а то и землю рендует, и озеро, и не весть еще что. -- Много денег-то? -- Целый банк, сказывают. А из себя глядеть не на что... Так, заморыш, то-есть супротив других прочих золотопромышленников. -- Та-ак... Лодка причалила к берегу, и Афонька отошел к экипажу, так как считал невежливым оставаться у огня. Уха из живых карасей была великолепна, а потом Афонька приготовил в походном медном чайнике чай. Делалось холодно, и Настасья Яковлевна куталась в теплую шаль. Она опять казалась Окоемову маленькой девочкой, и он опять чувствовал себя счастливым, добрым и хорошим. Настасья Яковлевна легла спать в экипаже,-- в избушке она боялась тараканов. Окоемов улегся под открытым небом, у огонька, и долго не мог заснуть. Ночь была чудная, и ему слышались какие-то неясные звуки, точно кто-то шопотом предупреждал кого-то о неизвестной опасности. Он проснулся рано, благодаря утреннему холоду. Озеро было закрыто туманом, а трава -- сверкавшей росой. Солнце поднималось из-за гор без лучей и казалось таким громадным. Огонь потух. Окоемов сходил умыться чистой озерной водой и велел старику собираться. -- Нужно половить мармышей, дедка... Старик захватил ведерко, сачок и с кряхтеньем взялся за шестик,-- он правил лодкой, стоя на ногах. Отвалив от берега, он несколько раз тряхнул головой и проговорил: -- Барин, а ведь дело-то неладно! -- Что такое случилось? -- А наезжал Утлых... да... Он башкир сомущает насчет озера. Говорит: неладно контракт заключен. Аблай да Уракайка уж наезжали... Известно, они-то рады вторую ренду получить. Вот какое дело... -- Ничего, как-нибудь устроимся, дедка, а Утлых напрасно хлопочет. У нас правильный контракт... -- Да ведь народ-то несообразный, барин. Одним словом, нехристь... Настасья Яковлевна была разбужена Окоемовым. У него было какое-то встревоженное лицо. -- Настасья Яковлевна, смотрите... Он развернул бумажку, в которой лежали какие-то бледно-желтые тараканы. Настасья Яковлевна даже вскрикнула. -- Вот наше богатство... В этом рачке-мармыше скрыты миллионы,-- обяснял Окоемов. -- А для чего они нам? -- О, место им найдется...