тот хорош: вывез из Москвы хороший консерв. -- А я так думаю, что все это устроила наша княжна. Она ведь только прикидывается простой... Вместе ездила с раскольницей, ну и сговорились. -- То-то она помалчивала все время... Общее несчастие соединило обеих женщин, чего не было с первой встречи. Оне даже присели на одно бревно, неизвестно зачем валявшееся в огороде, и предались горьким размышлениям. -- Скоро вот ягоды поспеют,-- вслух думала хохлушка.-- Да... Пусть теперь новая хозяйка и пастилы, и варенья, и маринады делает, как знает. А я-то, глупая, радовалась: вот лето наступит, вот ягоды поспеют... Десять пудов одного сахарнаго песку заготовила... банки... Хохлушка махнула в отчаянии рукой. -- Все пошло прахом... -- Она еще покажет себя,-- уверяла Калерия Михайловна.-- Вот попомните мое слово... Тихонькая да молчаливая такая, а это хуже всего: не узнаешь, что у нея на уме. -- Мы теперь в роде кухарок... Нет, уж извините, Настасья Яковлевна, а этому не бывать. Если бы я знала, да ни за что бы не поехала сюда. -- И я тоже... Со стороны эти мысли и разсуждения могли показаться смешными, но в них была известная доля правды. Весь рабочий городок волновался, как пчелиный улей, в который влетела чужая пчела-матка. Тут было о чем подумать, и каждый раздумывал по-своему. Все это выяснилось с особенной яркостью, когда неожиданно приехал Окоемов, вырвавшийся из Екатеринбурга всего на несколько дней. Ему было необходимо произвести маленькую ревизию и сделать некоторыя распоряжения. С перваго своего появления в Красном-Кусту он почувствовал себя чужим, точно прежняя рабочая семья распалась разом. Открыто ничего не было высказано, но тем сильнее это чувствовалось. Все были как-то особенно молчаливы и торжественно-покорны, как незаслуженно обиженные люди, подчинявшиеся силе. Окоемов догадался, что в Красном-Кусту все известно и произошло именно то, чего он ожидал. Даже княжна, и та отворачивалась от него. -- Вы не одобряете мое поведение, Варвара Петровна?-- спросил ее Окоемов, когда они остались в столовой одни. -- В таких вещах никого уже не спрашивают, Василий Тимофеич... -- Чем же вы недовольны? -- Я? С чего вы это уже взяли?.. -- Да и все, кажется, недовольны? -- Это вам так уже кажется. Живем, как и раньше жили. У нас все уже по-старому. Особенно возмутило Окоемова поведение Сережи, на котором точно чорт поехал верхом. Огорченный Окоемов не стал даже разговаривать с ним и уехал в Челкан к о. Аркадию. Он от души любил этого деревенскаго попика, всегда такого ровнаго, спокойнаго и какого-то жизнерадостнаго. О. Аркадий сразу заметил настроение гостя и заговорил: -- Дело в следующем, Василий Тимофеич... Вы, конечно, правы, по поставьте себя на их место. -- Да ведь я-то такой же остался, о. Аркадий. -- А в Писании про это дело так сказано: "неженивыйся печется о Господе, а женивыйся о жене своей". Впрочем, все перемелется и мука будет... Не следует волноваться, вообще. -- А если мне обидно? -- Ничего, укрепитесь духом... Люди все хорошие, и все помаленьку пойдет. Мало ли что бывает... Вот с озером-то как вы? -- А ну его... Арендую два новых. Свет не клином сошелся... Собственно, о. Аркадий не сказал ничего новаго и особеннаго, но Окосмов сразу почувствовал облегчение, и все, что его волновало, показалось теперь ему таким мелким и ничтожным.