— Да-да, две с половиной сотни, да. Знаешь ли, в юности, то есть, когда я был начинающим, я провел много лет в медитации, оттачивая искусство перевоплощения, поэтому, возможно, я выгляжу немного моложаво.
Продолжил молча смотреть на него, прямо в душу. Совсем как в тот раз, когда Амацу-сенсей спрашивала у ученика, почему у торговца, которому она гадала, не нашлось серебра, чтобы с ней расплатиться.
— Ну ладно, ладно. Я немного округлил. Цифры, они постоянно запутываются. Хотел соответствовать уровню Старшей и не выглядеть на ее фоне мальчишкой. Если быть точным, мне сто сорок девять!
ЛОЖЬ! Уже менее беспардонная, но сам себе он не верит. Теперь я добавил к выражению лица еще и лёгкую улыбку.
— А вы, тануки, не такие и простаки, как про вас говорят в сказках. Должно быть, ты многому научился, пребывая в услужении у Старшей. Я ошибся в подсчетах потому, что засчитал в свой возраст годы пребывания в форме каменной статуи. Ошибся потому, что ты меня запутал, и еще от того, что эта еда дурманяще вкусная. Тофу идеален. А этот кусок мяса! В общем, мне тридцать один! Я взрослый мужчина, да!
Рей уставился на меня с вызовом. Снова солгал, во всём. Кроме того, что тофу в ресторанчике, носящем имя «Затмение», без обмана хорош. Даже захотелось найти повара и поговорить с ним по душам. В том смысле, что поблагодарить от всего сердца и спросить рецепт, если это не гигантский профессиональный секрет.
— Откуда у него три хвоста? — спросил я у Амацу-сенсей, увлеченно выискивающей кусочки мяса в тарелке и делающей вид, что разговор-допрос ее ни капли не касается.
— Да не знаю я! — воскликнул громче, чем следовало, мальчишка. Хорошо, что в ресторанчике мы сняли для разговора отдельный кабинет. — Эти уроды тоже удивлялись. И спорили, сколько мне. А на самом деле я не знаю точно, семнадцать или девятнадцать, как-то так, не до подсчетов было, когда эти сволочи с сетями на меня бросались каждый день. Я много зим от них бегал, а потом всё же поймали. Вот и вся моя история.
— «Реинкарнация», — сказала мне одними глазами наставница, — «переродился, сохранив хвосты, но вспомнить повезло немногое, не то, что тебе, малыш. Всего лишь ребёнок.»
— И что ты хочешь от новой жизни? — спросила наставница вслух.
— Чтобы эти, с сетями, меня не трогали! И есть каждый день вот так же вкусно! И больше яркой одёжки, как на мне! И понять нынешние времена. Они жуть как интересные. К примеру, эти вонючие телеги. Какое колдовство заставляет их ехать? Что за ёкай рычит у них спереди? Как люди научились их подчинять? Не запрут ли меня самого в телегу, чтобы я ее толкал? И пусть дева с желтыми волосами станет моей женой.
Последние пожелание было настолько неожиданным, что я даже переспросил.
— Тайга-тян?
— Да, она самая. Вы не смотрите, что ликом темна, будто целый день в поле проводит. Ныне времена иные, этот Рей уже разузнал. Зато умна как… как… чиновник. И помнит старый диалект, в отличие от двух других. Шумная, звонкая, лица за веером не прячет. Этот Рей любит яркие одежды и дева Тайга тоже. Ха-ха-ха! Попался, тануки! Мне рано еще жениться!
Но, несмотря на браваду, Камицуки ему на самом деле понравилась. И это, пожалуй, проблема. Невинная школьница не устоит перед обаянием кицунэ, пусть такого же молодого. И что ее строгие родители скажут, увидев подобного кавалера, говорящего на архаичном диалекте? Хотя это временно. Та же Амацу-сенсей уже если и употребляет устаревшие слова, то намеренно, чтобы показать, какая она старая и замшелая.
— Расскажи о себе. В каком году ты стал камнем? — Продолжил я допрос.
— Во второй год эры Мэйва, — ответил мальчишка. Это где-то середина восемнадцатого века, насколько я помню хронологию. Камицуки наверняка назвала бы точный год, а может быть, даже и месяц, когда сменился император, но, надо признать, современный западный подход с одной длинной эрой Иисуса, длящейся уже две тысячи лет, удобнее, чем когда счетчик начинается заново при смене правителя. Я бы и вовсе еще глубже точку отсчета сдвинул, чтобы вся обозримая история человечества умещалась и не было неудобной отрицательной части шкалы.
— Твои родители? — спросил я.
— Они обычные крестьяне, недостойные внимания, — ложь.
— Как минимум один из них кицунэ, — озвучил я очевидное.
— Матушка. Она была лисицей и вскружила голову отцу, а он был из самураев. Небогатый, но ужасно родовитый. Ты говоришь с аристократом, тануки! Ну… почти. Отец меня признал бы, если бы не эти псины! Наговорили ему всякого и меня забрать хотели. Но я шмыг и дёру! Прибился к бродячим артистам кугуцуси, вместе с ними представления давал. Там меня слепая гадалка приметила, Мао-доно. Она всему меня и научила. Четыре хвоста у нее было. Тоже удивлялась, почему я такой молодой, а её по возвышению почти догнал. А потом снова эти с собаками! Сцапали и меня, и Мао-доно. Грозили мне по всякому, в тесной келье держали. Риса досыта не давали. Три раза от них сбегал, на четвертый напоили меня какой-то отравой, в сон от нее тянуло. Уснул, но не до конца. Это… да вы не поймёте. Только тот, кто был камнем, сообразит, каково это — всё слышать, кое-что даже видеть, как во сне, но ничего не хотеть. И тут эта девчонка, Тика-тян. Говорит, что не бывает никаких кицунэ! А сама мальчишкой притворяется! Этот Рей так хохотал, что проснулся! Старшая, а сколько у тебя и твоего тануки хвостов? Наверное, целых пять или шесть? Что, семь? Больше семи и не бывает. Так эти собачники промеж собой говорили.