одились внуки однодворцев – месть, зависть, ревность ведут к тому, что припираются безлунной ночкой соседские ворота, да вспыхивает жадное пламя. Но этот дом был кирпичным, на прочном каменном основании. Весь он не сгорел – стоял обугленной почернелой громадой. Как, отчего полыхнуло – про то керенские кумушки, против обыкновения, не рассказывали. Но ясно было, что случилось это давно, лет двадцать назад. Любое брошенное человечье жилье навевает смутный, брезгливый страх. Дом без человека – словно непогребенный труп. Но в сгоревших домах есть нечто особое, черное, неименуемое. Словно в угольях притаился огонь ненависти, хаос погибельный. Словно разумная и деятельная мертвая жизнь зорко смотрит из оскверненных окон. Некая постыдная тайна есть в сгоревших домах. И человечьему страху пред ними нет объяснения. Застарелый, вечный запах гари встретил девчат в сенях. Вот и зеркало – простое, закопченное с одно боку, узкое зеркало. Дико, зловеще смотрелось оно в почерневшей выгоревшей комнате. Маруся, как-то не по-хорошему возбужденная, суетилась, виляя задом, зажигала свечи, ставила блюдце, стакан с красным вином, привешивала маленькое зеркальце против большого. Подруги нерешительно сбились в кучу. Уж, верно, жалели, что польстились на необманное зеркало. Маруся, довольная собою, встала, руки в боки: - Ну? Кто первый смотреть будет? Давай, Катюха, если кто и увидит суженого, так это ты! - А чего я? – начала отбиваться Катерина. – Сама и иди первая! И чем я глазастей? Ведьма я вам, что ли? - А кто ж тебя, Катя, знает, - промолвила Маруся, ближе подходя. Катерину передернуло аж. Не впервые смотрела так на нее Маруська своими зелеными зенками. Будто искала в ней что-то, как в сундуке, копалась, переворачивала, досадуя. Или проверяла, не доверяя чутью. - Ладно, я первая! – заявила Зинаида. – Чего ссориться? Марусь, закрой поддувало-то. И глаза подбери – выпадут еще… Девчата выкатились из сеней на мороз. Стояли, волнуясь. Катюша, которую по малолетству к гаданию допускать никто не собирался, порывалась заглянуть внутрь, но сестрины подружки не пускали, оттаскивали. Не прошло и получаса, как на крыльце показалась Зинаида, большая и злая, как медведица. - Ничего там нет, одна копоть да темень, - ворчала она. - Только ноги сдохли от сидения… Любонька Гуляева, трепеща, скользнула в черную пасть дома. Оставалась там подольше, чем Зина. Видно, надеялась высмотреть судьбу в правдивом зеркале. Но – не судьба, как говорится! Дело было за Катериной, и она ступила осторожно в пахнущую старым пожаром ледяную темь, пошла на огонек далекой свечи. Сглотнув противный комок в горле, Катя села, расстегнула шубейку, развязала платок. Волосы, подколотые у висков, спали на плечи. В закопченном узком окошке зеркала явилась немедленно смуглая пышноволосая девушка с черными прямыми бровями. Положила руки на столик меж тарелкой и стаканом. Вгляделась в Катю ее же, Катиным, недоверчивым взором. Тишина окутала гадательницу. Только свечи потрескивали. Странное помстилось: будто и впрямь окошко, черное, страшное, навроде чердачного, нехорошее такое, куда и глядеть-то не дозволяется. Окошко, по чьему-то недосмотру до сих пор не заколоченное. И девушка в окошке – не отражение Катино, а только лишь до поры притворяется, кривляется, чего-то хочет… Катя только головой тряхнула – не помнила она подобных мыслей пред крещенским зеркалом. Было сладкое волнение, страх потусторонний, оттого, что видишь тайное, а такого – не было. Черные обожженные стены давили, морок не отпускал, наплывая темным покрывалом. Мир казался ненастоящим, далеким, маленьким, словно бы Катерина, глядя неотрывно в темное окошко, устремилась вместе с ним туда, к железным звездам… Подруги шептались на крыльце, их голоса, иссушенные морозом, ломко шелестели, как осенний бурьян, как клики далеких птиц… Тихий звук шагов вывел Катю из столбняка. В сенях громко дышали. Потом возопили: - Ты ждала меня? Я прише-о-о-ол!! Это Катя маленькая, топчется, сопит, топорщит белобрысые косицы. А сердчишко колотится от страха и распирающего изнутри смеха. - Встречай меня-а-а! Я твой… Завывание оборвалось писком, Катюшу, приглушенно ругаясь, вытащила за косицу старшая сестра. Катерина и рада была бы посмеяться, да темное окошко не отпускало ее, превращало улыбку в мучительный оскал. Мало помалу четкая темная глубь, где мерцало отражение малого зеркальца, начала туманиться, заволакиваясь прозрачным дымом. В этом не было ничего необычного, кто гадал на зеркалах хоть раз, тот знает. То - зрение, утомленное долгим глядением в одну точку, начинает играть шутки. Только вот девушка по ту сторону окошка более не считала нужным притворяться Катей, и сидела, сцепив руки в замок…