На крыльце подруги изрядно подмерзли, а Катя все не шла. - Загляделась! – бурчала Зина. - Да уж, кому суженый, а кому бы ног ни отморозить! – вторила ей Любонька Гуляева, пританцовывая и хлопая себя рукавичками по плечам. Она была на Катерину зла: просидела болван болваном, а она, Люба, может, тоже хотела суженого увидеть! Катюша нудила и просилась домой. Маруся Чернецова молчала, напряженно вслушиваясь в ночь.
Катерине казалось, что руки ее примерзли к столику, но холода она не чувствовало. Времени тоже. Сколько дней, сколько лет она сидит так, зачарованная глазами, вперившимися в нее из запретного окошка? А с глазами у зеркальной девушки творилось что-то не то. Они потеряли и цвет, и блеск, и форму, утратили подобие человеческих. В глазницах клубился черный дым, удушливый даже на вид. И дымными этими очами смотрела на Катю столь черная, столь нелюдская ненависть, что даже в оцепенении своем Катя содрогнулась…
- А кто дом сжег? – спросила Катюша маленькая. Сестра почему-то вздрогнула от этого вопроса. - Никто. Сам сгорел. - От чего? - Мало ли от чего может дом сгореть! - А и правда, Зин, кто хоть жил-то тут? – заинтересовалась вдруг Люба, забыв даже приплясывать и растирать замерзший нос. - Шут его знает! Марусь, а ты… вот и Маруська не слышала. Постой, а откуда ж ты тогда про зеркало взяла, что правдивое оно? - Приглянулось оно мне, - уклончиво отвечала Маруся. - Ну, вы как хотите, а я - к Динке! – и Любаши след простыл.
Заиндевевшие черные стены плакали, капель катилась, со стуком падая на пол. Становилось тепло, будто весна пришла. Катя сдернула окончательно платок. Существо смотрело на нее уж из глубин жуткого мертвого леса, тянущего обугленные сучья к лиловому вечернему небу. Лес, похоже, бомбили, он изрыт был воронками, опален, повален. А лик существа, уставшего надевать маски, пугающе менялся, оплавляясь, как воск. Волосы удлинялись, потрескивали, реяли вкруг головы, словно черные растрепанные перья. За спиною призрака вставали, вспыхивали, как свечки, странным, зеленоватым пламенем титанические деревья, падали, рассыпались золой. Проваливались в подпол, в глубины земли, вместе с окошком, вместе с Катей. Бездны сменяли бездны. Катя летела сквозь унылые заснеженные пространства, сумрачные равнины, и казалось ей, будто все это она уже видела, давно, давно, в кошмарных снах, в несчетные столетья… На белых равнинах горели яркие огни, прожигая землю насквозь, черные дымы стались в беззвездное небо. Дымные серебристые крылья с тихим шорохом мелькали в вышине. И не было в мире людей. Только зима, только огни. Век за веком…
Зина вся извелась на крыльце. - Марусь, ты чай следующая, поторопи ее, что ли… Но Маруси рядом не оказалось. Зина сошла с крыльца, строго крикнула в темноту: - Мария!! Плюнула в сердцах, вернулась на крыльцо, сжала руку замерзшей сестренки. - Унеслась уж! – мрачно бросила Зинаида. – Вечно че зря насоветует… Заглянув в сени, позвала громким шепотом: - Катерина! Пошли уже! Иль заснула? Ответа не было. Катюшка капризно тянула: - Ну пойдем домо-о-ой, ну пожал-с-ста! - Ну, замолчала! – прикрикнула Зина. – Я тебя сейчас через улицу отведу, посидишь там с Любонькой, с Диной, ладно? А я за Катюхой вернусь.
Время остановилось. В угрюмое белое небо взлетела стая черных птиц, крича тоскливо, надрывая душу. Мир весь был черно-белый, как в кино. По улице каменного града, грязного и одичалого, люди в черных мундирах волокли худую женщину. «Фрицы» - подумалось почему-то Кате. Волосы женщины были – как перья птиц-падальщиков, а лицо напоминало череп, и уже ничем больше не напоминало Катино лицо. Но глаза, дымные страшные глаза, не отпускали Катю ни на миг. И когда ее притащили к выщербленному, закопченному столбу с торчащей там и сям арматурой… …глаза ее впились в Катины яростно, причиняя боль… …и когда страшную женщину обмотали веревкой странного серебристого цвета, словно бы сделанной из податливого гибкого металла… …казалось, будто она искала в Кате спасения, или, наоборот, обрушивала на ее голову проклятие за проклятием, боясь не успеть отдать всю ненависть, всю до конца… …и когда один из «фрицев» щедро полил столб и женщину светлой жидкостью из канистры… Катя вскрикнула, очнувшись, когда обе свечи вспыхнули враз, превратившись на миг в факелы, и выкинули длинные султаны черного дыма. Но это были сущие пустяки по сравнению с тем адовым пламенем, что охватило страшную женщину. Она вопила безмолвно, тянула сквозь незапертое окошко скрюченные пальцы. Зеркало раскололось наискось со звуком, подобным выстрелу…
В полуосвещенной Дининой комнатке Зинаида как раз запахнула пальто, собираясь идти за подругой, когда сумрак рассеялся, сожженный заревом, бьющим из окна. Погорелый дом пылал снова, как много лет назад. - Ах, балда, заснула и свечки повалила… - причитала Зина, выбегая на улицу. Мысль о том, что домина вспыхнул в одночасье, вдруг, с ревом и треском, шевелилась у нее в голове, но казалось в тот миг ненужной, нелепой. Дом корчился в огромном костре, как живая тварь. Рушилось все, что не рухнуло в прошлый пожар. Какие-то пылающие ошметки пролетали, словно зажигательные снаряды. Было шумно, жарко и светло, как днем. Таяло. Уже хлюпал снег под ногами. Народ вовсю подтягивался на узкую, заметенную сугробами улочку, - кто помочь, а кто и просто поглазеть. Что поделаешь - пожар в маленьком городке всегда был зрелищем выдающимся.