— Пока отписывайтесь, дежурьте. Думаю, долго не засидитесь...
10
Дул северный порывистый ветер. Светало. Я только что вернулся с дежурства и прилег на вагонную полку отдохнуть. Сквозь дрему услышал чьи-то голоса, шаги. В тамбуре захлопали двери.
— Хлопцы, Десняк!
Я вскочил.
— Вырвался... Вышел! — Эти слова произнес какой-то бородатый, очень утомленный человек в черном ватнике.
Только глаза и чуб этого человека показались знакомыми. Под Киевом Олекса попал в окружение. И вот через тридцать шесть дней снова среди своих товарищей. Как постарел, как изменился! С первого взгляда его даже трудно узнать.
Словно угадав мои мысли, он потупился.
— Было всякое, хлопцы.
После радостных приветствий и поздравлений наступила тишина. Присев на край вагонной полки, Десняк неторопливо, с каким-то суровым спокойствием сказал:
— Вы, наверное, хотите знать, как это случилось? Очень тяжело вспоминать. Закрою глаза — и снова все оживает до мельчайших подробностей. Редакция армейской газеты, где я работал, до последнего дня находилась в Киеве. Когда получили приказ оставить город, сразу погрузились на машины и выехали в дарницкий лес. Пережили тревожную, гремящую взрывами и выстрелами ночь. На рассвете двадцать первого сентября я стал военнопленным, а точнее — невольником новых ордынцев в зеленых шинелях. Не человеком, а какой-то букашкой, с которой каждый фашист мог тут же расправиться, поступить, как ему захочется. Поднималось солнце, а я в колонне военнопленных шагал и шагал по серым булыжникам.
Охранники покачивались в седлах: сытые, мордатые, попыхивали трубками. Привставали на стременах, зорко поглядывали. Несколько наших отчаянных хлопцев попытались бежать в лес, но ничего не вышло. Догнали их конные конвоиры, скосили автоматпыми очередями. Среди пленных находились раненые. Тяжело им было идти. Отставали. И когда садились на землю, чтобы отдохнуть, тут же получали пулю.
Привели нас, а вернее, пригнали на Бориспольский аэродром. За колючей проволокой оказались не только военные, но и много гражданских. Всех было, пожалуй, тысяч пять. Нестерпимо тяжело прошел в плену первый день. Никто не получил ни капли воды, ни куска хлеба. Была на аэродроме какая-то лужа. За ночь ее не стало. Выпили. Утром многие стали корчиться в страшных мучениях, а немецкие часовые, посматривая на несчастных, только усмехались. Вдруг прозвучала команда:
— Становись, стройся по четыре!
Фашисты привезли хлеб. Распределяли его так: с буханками хлеба стояли пять немцев, а всю колонну заставили бежать. Крайний справа должен был на бегу успеть схватить буханку и разделить на четыре части, дать куски хлеба своим товарищам. — Олекса качнул головой. — Но получить буханку не так просто. Если колонна начинала поднимать пыль, немцы пускали в ход палки. Били голодных людей жестоко. Некоторые пленные, схватив кусок хлеба, не могли его съесть. Я не ходил за этим хлебом. Знал: если меня ударит фашист, не стерплю, кинусь на него. И тогда получу вместо ломтя хлеба пулю. Спасли меня два армейских сухаря, которые случайно оказались в кармане шинели. Вот на этих двух сухарях я и продержался четыре дня. А на пятый пришли немецкие офицеры с переводчиком. Снова команда:
— Становись, стройся!
Приказ:
— Командиры — направо, красноармейцы — налево.
Повезло. На мне была красноармейская гимнастерка — сошел за рядового. Как я в душе благодарил каптенармуса, который выдал мне простую гимнастерку.
Выстроили нас. Переводчик сказал:
— Кому пятьдесят лет, шаг вперед.
Снова повезло. Выручила борода. Она отросла и состарила меня. Сделал шаг вперед, сошел за старика. — Олекса погладил струистую от ранней седины бороду. — Разлучаться с ней неохота. Спасла, голубушка. Так вот, переводчик от усердия надрывается, брызжет слюной:
— Немецкое командование великодушно. Отпускает семьдесят человек на свободу. Можете идти домой и работать на благо нового порядка.
Иду в родное село, а самому не верится. Свобода! Неужели свобода? Да где там. Это первый шаг к ней. Далеко мне еще шагать на восток, по ночам пробираться к своим, обрести полную свободу.
Только обнялся с отцом и матерью, бежит соседка:
— Уходи, Олекса. Полицай к немецкому коменданту пошел — выдаст тебя.
Быстро собрался в дорогу. Мать положила в торбу сало и хлеб. Отец провожал. Все всматривался вдаль не едет ли полицай с немцами. Как видите, хлопцы, не поймали меня ни полицаи, ни гитлеровцы. Вышел. Вырвался. Снова с вами. Сегодня поеду в Воронеж, поговорю с Корнейчуком, а там решится моя дальнейшая судьба.
В полдень полковой комиссар Мышанский, собрав в плоскопечатном цехе корреспондентов, объявил:
— Завтра на «кукурузниках» полетите в Бутурлиновку. Редакция перебазируется.
Вечером, несмотря на дождь и непролазную грязь, я пошел с Твардовским в штабную столовую поужинать, купить в буфете кое-какие продукты в дорогу. В столовой встретили Розенфельда с Вироном, сели за один столик. В почти пустой зал вошли какие-то возбужденные старшие командиры, сдвинули столики. Среди них худощавый блондин и чернявый крепыш почему-то без знаков различия. Но именно к ним все относились с подчеркнутым уважением. Вирон, опустив вилку, так и застыл.
— А вы знаете, кто пришел?! Нет, я не ошибаюсь... Это же майор Гненный, порученец командующего Кирпоноса, и с ним старший политрук Жадовский, порученец члена Военного совета Рыкова. — Вирон вскочил. — Я знаком с ними. Надо поздороваться.
Возвратившись, он сказал:
— Гненный и Жадовский просят писателей к своему столу.
Мы воспользовались приглашением и подсели к нашим соседям. Ведь о судьбе Военного совета и штаба Юго-Западного фронта до сих пор никто ничего не знал.
— Товарищи писатели, — обратился к нам Гненный, — мы пригласили вас к нашему столу не случайно. Конечно, не сейчас, а после войны, пусть даже через пять, а то и десять лет, если останетесь в живых, не забудьте написать книгу о людях, которые в тяжелую пору командовали войсками Юго-Западного фронта. Вот неотосланные письма Михаила Петровича Кирпоноса к жене. Пока они хранятся у нас. — Гненный вынул из планшетки розовые запечатанные конверты. — Вот его петлицы, которые мы срезали с кителя и шинели. Золотую звезду и медаль «XX лет РККА» мы сегодня сдали новому командованию фронта.
— Так на чем же я остановился? Ага, вспомнил. Пусть и писатели послушают, — сказал Жадовский. — В ночь на двадцатое сентября мы отходили на восток. Шли все уже пешком, так как автомашины бросили перед селом Вороньки. Шли с намерением дойти до Сенчи и там переправиться по мосту на восточный берег Сулы. Ночью с боями прошли Вороньки и взяли направление на Лохвицу. Около восьми часов утра, когда до Лохвицы осталось километров двадцать, колонну Военного совета и штаба фронта заметил вражеский самолет-разведчик. Генерал-полковник Кирпонос принял решение укрыться в глубокой лощине юго-восточнее хутора Дрюковщина, заросшей густым кустарником, дубняком, орешником, кленом. Длина ее примерно семьсот-восемьсот метров. Ширина триста-четыреста метров, а глубина — двадцать пять метров. Мы хотели дождаться темноты, сделать бросок, прорвать кольцо окружения. Тут же была организована круговая оборона, выставлено наблюдение, выслана разведка. Все дороги вокруг Шумейковой рощи оказались занятыми гитлеровцами. В десять часов утра со стороны Лохвицы фашисты открыли по роще сильный минометный огонь. Одновременно под прикрытием двенадцати танков к оврагу подошло до двенадцати автомашин с автоматчиками. Противник плотным кольцом окружил овраг, ведя по нему ураганный огонь. В роще сразу появилось много убитых и раненых. В этой обстановке Военный совет принял решение контратакой и рукопашной схваткой пробить брешь, вырваться из кольца окружения. Человек восемьсот приготовились в кустах к атаке.
— Товарищи, правда на нашей стороне. Мы победим фашистских разбойников. Вперед, сыны Родины! — с винтовкой наперевес Кирпонос вышел из рощи.
Рядом с Кирпоносом шагали члены Военного совета Бурмистенко и Рыков, командующий Пятой армией Потапов с начальником штаба Писаревским и дивизионным комиссаром Гольцевым. Генералы с винтовками, гранатами и бутылками с горючей смесью вместе со всеми шли в атаку. Но силы были неравны. Под уничтожающим огнем немцев несколько раз приходилось отходить назад в овраг. Таких атак было три или четыре. Во время одной из них Михаил Петрович Кирпонос был ранен в левую ногу: перебило берцовую кость ниже колена. Командующего пришлось снести в овраг. Там мы с Гненным разрезали сапог, сняли с ноги и перевязали рану.