— Рисунок хорош, — заметил Довженко. — Но если из-за бугра выглядывает Гитлер с Герингом, то в стихах надо ударить по ним.
— Это только наметка, стихи требуют еще правки, — согласился Каплан.
— «Громилку» представляет нашему читателю Александр Трифонович. Как стихи, готовы? — спросил Палийчук.
Твардовский раскрыл блокнот:
«На войне, в быту суровом, в трудной жизни боевой, на снегу, под зябким кровом — лучше нет простой, здоровой, прочной пищи фронтовой. И любой вояка старый скажет попросту о ней: лишь была б она с наваром, да была бы с пылу, с жару — подобрей, погорячей. — Перевернул страничку, приблизил к свету блокнот: — Жить без пищи можно сутки, можно больше, но порой на войне одной минутки не прожить без прибаутки, шутки самой немудрой. Поразмыслишь — и выходит: шутка тем и дорога, что она живет в народе, веселит бойца в походе, помогает бить врага. Друг-читатель, не ухмылкой, а улыбкой подари, не спеши чесать в затылке, а сперва родной «Громилки» первый номер просмотри». — И захлопнул блокнот.
Все сошлись на том, что «Громилка» должна получиться.
Создавать ее надо именно «с пылу, с жару». Силы в редакции есть, но к работе в новом сатирическом издании необходимо привлечь всех литераторов дивизионных и армейских газет.
Расходились шумно, собирались с завтрашнего дня обрушить на врага «кавалерию острот».
Утром появился сияющий Крикун.
— Все улажено, Александр Петрович, вам подыскали квартиру, можете переезжать.
Я снова остался один в комнате с бархатными креслами и сияющим черным лаком роялем. Перелистал блокнот и увидел, что неиспользованного материала всего на две-три зарисовки.
В комнату заглянул наш новый начальник отдела фронтовой жизни — старший политрук Борис Фрумгарц:
— Давай скорей сюда, скорей!
Я выбежал в коридор и столкнулся с бородатым человеком, одетым в поношенный ватник и подпоясанным веревкой. На голове облезлая ушанка, на ногах опорки. Измученное, бледное, покрытое простудными нарывами лицо. Савва Голованивский воскликнул:
— Женя!
Из соседних комнат выглянули Твардовский, Безыменский, Вашенцев. Узнав Долматовского, бросились обнимать.
— Бежал из фашистского лагеря... Переправился через Днепр в Каневе, прошел по тылам врага семьсот километров... — отрывисто, хриплым голосом сказал Долматовский.
Как в жизни все быстро меняется. Прошла какая-нибудь неделя, и Евгений Долматовский пришел в себя. Он в форме батальонного комиссара — сотрудник нашей газеты. Почти все корреспонденты и писатели собрались в моей комнате, где стоял концертный рояль. Долматовский написал стихи, а красноармеец, композитор Марк Фрадкин, который служит во фронтовом ансамбле, сочинил музыку. Получилась у них песня или нет? Пока никто ничего не знает.
Марк волнуется, пробегает рукой по клавишам. Рояль настроен. Звучит отлично.
— Итак... «Песня о Днепре». Я предупреждаю, товарищи, — круто поворачивается на стульчике Фрадкин, — вы должны сделать скидку на мой голос... «У прибрежных лоз, у вы-со-ких круч, и лю-би-ли мы и рос-ли. Ой Днепро, Днеп-ро, ты ши-рок, мо-гуч, над то-бой ле-тят журавли».
Напряжение нарастало. «Смертный бой гремел...» Наши войска уходили с Днепра. Его волна была как слеза. Но песня не вселяла уныния в душу. Она звала в бой, и верилось: «Как весенний Днепр, всех врагов сметет наша армия, наш народ».
Фрадкин взял последний аккорд и застыл в ожидании, что же скажут братья писатели? Общее мнение высказал Вашенцев:
— Стихи и ноты надо заслать в набор. Песня получилась.
Это была скромная оценка. Триумфальное шествие песни о Днепре началось через несколько дней в здании Воронежского цирка. Давно не топленный зал забит до отказа. Из госпиталя пришло много раненых в белых повязках. На сцене фронтовой ансамбль. Конферансье объявил:
— «Песня о Днепре».
Зал притих, покорился песне. А когда она кончилась — взорвался дружными, долгими аплодисментами:
— Бис! Браво!
У многих слушателей, молодых, вихрастых и убеленных сединой, по лицу текли слезы.
— Повторить!
Такого успеха песни, как в тот морозный воронежский вечер, я не видел никогда. Фронтовому ансамблю пришлось исполнять песню несколько раз.
11
Только вернулся с концерта, как тут вызов к редактору.
— Завтра утром надо лететь в Старый Оскол, в Сороковую армию. Там сейчас Михаил Нидзе, но ему требуется подмога. Я хочу укрепить корпункт.
— Задание?
— Оно таково: наши войска, разведывательные группы, диверсионные отряды не должны давать гитлеровцам ни малейшей передышки. Как наш казак Иван Гвоздев говорит: «И в метелицу-пургу не давать заснуть врагу». А сейчас иди к Лерману. Он выдаст зимнее обмундирование.
Марк Михайлович, как всегда, встретил меня шуткой:
— Ну вот еще, тебе — завтра лететь, а ты уже с вечера задумал экипироваться. — И тут же выдал полушубок, ушанку, меховой жилет, теплые рукавицы и валенки.
Почти весь следующий день я проторчал на аэродроме и очень жалел, что не поехал в Старый Оскол поездом. Летчики несколько раз объявляли о посадке, заводили моторы, но тут же глушили их. Погода летная, но в небе «мессеры», они блокируют Старый Оскол. Взлетели под вечер. Транспортный самолет низко пошел над заснеженными перелесками. Ветречи с «мессерами» не произошло. Быстро преодолели стокилометровое расстояние; совершили посадку за рекой Оскол. На попутке я добрался до города, где отыскал редакцию армейской газеты «За победу». В редакции застал Николая Упеника и Якова Шведова. Они готовили в очередной номер стихи. Автор известной песни «Орленок» слегка прихрамывал — ночью оступился и упал в глубокую канаву, откуда ему помог выбраться Упеник, который тут же сочинил дружескую эпиграмму: «Местности не разведав, пострадал немного Шведов».
Мой товарищ по работе Михаил Нидзе занимал в старом доме крохотную комнатку, где находились три вещи: столик, раскладушка и чернильница. Мне ничего не осталось делать, как расстелить на полу газеты и уснуть на полушубке.
Утром Нидзе ознакомил меня с оперативной обстановкой. Он располагал скупыми данными и далеко не полной информацией, но все же это в какой-то мере проливало свет на то, что делалось на участке 40-й армии. Осенние проливные дожди и непролазная грязь принесли фронту затишье. С наступлением морозной погоды по почам вели активный поиск разведчики.
Потом я зашел в политотдел армии. Представился бригадному комиссару Уранову и попросил разрешение просмотреть очередные сводки. Никаких интересных фактов. Видно, под лежачий камень вода не течет. Надо ехать на фронт. Уже собирался уходить, но тут из кабинета вышел Уранов:
— Я только что разговаривал с командующим армией — генерал-лейтенантом Кузьмой Петровичем Подласом. В шесть вечера он ждет вас в штабе.
Штаб армии занимал двухэтажный кирпичный дом. Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, оказался в приемной командующего. Порученец попросил подождать. Командарм вел переговоры с Воронежем. Но вскоре освободился, и я вошел в небольшую комнату с круглым столом, за которым сидел широкобровый, аккуратно постриженный генерал. На широкой груди два ордена Ленина, два ордена Красного Знамени и медаль «XX лет РККА».
Вскинул карие глаза, пожал руку и пригласил сесть.
— Из частей, входивших в третий воздушно-десантный корпус, создана стрелковая дивизия. Ее командиром назначен Герой Советского Союза полковник Родимцев. Десантники люди смелые, отважные. Многих помню еще по обороне Киева, по боям в Голосеевском лесу. Обращаюсь к вам с просьбой: поддержите действия этой дивизии во фронтовой газете. Если люди увидят, что о них пишут, к ним проявлено внимание, будут драться еще лучше. Понадобится какая-нибудь помощь, обращайтесь лично ко мне. Начальнику связи дам указание, чтобы ваши корреспонденции направлялись в редакцию без малейшего промедления. Завтра армейские журналисты едут в дивизию Родимцева, присоединяйтесь к ним. — Погладил большим пальцем черные усики и доверительно добавил: — В Тим ворвались немецкие танки. Но этот город с важными дорогами на Курск, на Щигры, на Ливны и Старый Оскол мы в руках противника не оставим!