Вместо дорогой моему сердцу 21-й армии, с которой прошел столько военных дорог, ответственный секретарь Крикун выписал мне командировку в соседнюю с ней, 65-ю, недавно созданную на базе 4-й танковой армии. Бросился к Троскунову.
— Ничем не могу помочь, хорошенький мой. Известная вам армия вошла в состав Юго-Западного фронта, а мы в Донском. — И редактор, подкрутив усики, разгладил рукой свежие газетные полосы.
На аэродроме термометр показывает двадцать пять градусов мороза. Тихо. Хорошо, что не дуют знаменитые саратовские ветры. Но как в пилотке и шинели добраться до Гусевки? Миронов приносит плащ-палатку. Это все, что он смог раздобыть в землянке летчиков. Когда выпрыгнул из самолета в Гусевке, благо, поблизости пылал костер, кое-как обогрелся. По дороге в Ольховку, где в АХО надлежало получить зимнее обмундирование, меня поразила степь. Трава после оттепели обледенела. Внезапный мороз превратил ее в студеный хрусталь.
Получил полушубок, меховой жилет, ватные брюки, валенки, шерстяные перчатки, ушанку. Можно было ехать хоть на Северный полюс. Люди в далеком тылу сделали все, чтобы одеть свою армию в теплую зимнюю одежду.
В Ольховке, при штабе Донского фронта находился наш корреспондентский пункт, который возглавлял капитан Иван Поляков.
— Едешь в боевую армию. Я кое-что для тебя разведал: командующий Павел Иванович Батов не только опытный генерал, он душевный человек. Знай — он всегда поддерживает и помогает чернорабочим газетной строчки. Советую держать связь с редактором армейской газеты «Сталинский удар» майором Николаем Ивановичем Кирюшовым. Он настоящий газетчик и золотой товарищ. Там встретишь москвича, литературного критика Бориса Рюрикова и ростовского прозаика Шолохова-Синявского. Это серьезные, солидные работники. Да, чуть не забыл. Ответственным секретарем работает наш киевлянин Наум Халемский. Редакция стоит в Пуховском. — Поляков показал на карте хутор, и мы разговорились о предстоящем наступлении.
В светлое время на дорогах очень редко появлялись машины, а ночью молчаливая степь оживала: наполнялась голосами, рокотала танковыми двигателями, шуршала шинами грузовиков, поскрипывала колесами подвод и полозьями саней. Во тьме слышались беспрерывный топот ног, цоканье подков. С рассветом степь замирала; войска маскировались в балках и перелесках. Днем моя «попутка» надолго задержалась в Логе, и только под вечер вблизи Дона я увидел хутор Пуховской — десятка два бревенчатых изб, крытых соломой, с горбатыми старыми плетнями сиротливо подступали к серому шляху. Старый казацкий шлях оказался границей между зимой и осенью. Слева белели снега, а справа еще желтело займище.
Я вошел в крайнюю избу и увидел рядом с автоматом висевшую на желтой бревенчатой стене «лейку», а на подоконнике сохли свежие гранки. Длинный стол завален газетами и рукописями. За ним, спиной ко мне, сидел плотный капитан и читал вслух «Хождение по мукам». Я давно не слышал такого великолепного чтения, такого тонкого понимания фразы, каждой интонации.
« — Так что же, господа, — сказал он басом, наполнившим комнату. — Никто не хочет?
— Никто, никто не хочет с тобой играть.
— Не на деньги... Плевал я на ваши деньги...
— Все равно не хотим, не подыгрывайся, Мамонт.
— Я хочу играть на выстрел...»
Под ногой у меня скрипнула половица, капитан оглянулся, закрыл книгу.
— Вы к нам, товарищ майор? — вежливо спросил он. — Промерзли в дороге? Казачий курень не кабинет «Метрополя», где пировал с анархистами Мамонт-Дальский. Стакан горячего чаю могу вам предложить.
Шолохов-Синявский, подумал я. И не ошибся.
Через полчаса Григорий Филиппович указал мне избу, где жил начальник политотдела 65-й армии бригадный комиссар Николай Антонович Радецкий. В это время у него находился батальонный комиссар Борис Сергеевич Рюриков. Они как большие знатоки вели глубокий, обстоятельный разговор об английской поэзии и остановились на творчестве Джефри Чосера — «отца английской поэзии», на его бессмертных «Кентерберийских рассказах». Потом перешли к чтению веселых стихов Чосера, и все мы вдоволь нахохотались от проделки клерка Николаса — любовника молодой жены старого плотника Джона. Николасу удается убедить набожного плотника в приближении нового всемирного потопа. И тот по ночам, освобождая супружеское ложе, забирается на чердаке в бадью, привязанную канатами к стропилам. Невежество плотника приводит его к позору: «Пришел потоп», — подумал он в испуге, схватил топор и, крякнув от натуги, перерубил канат и рухнул вниз, вспугнув всех кур, и петухов, и крыс. На страшный вопль сбежалися соседи, торговцы, няньки, слуги, лорды, леди».
— Посмеялись мы от души, — сказал лобастый, широкоплечий, неторопливый в движеньях бригадный комиссар.
— Полезно вспоминать настоящих поэтов, — заметил Рюриков.
— Я думаю, вам надо представиться командующему. Пойдемте, — обратился ко мне Радецкий.
У Павла Ивановича Батова сидел редактор армейской газеты Кирюшов с несколькими журналистами, среди которых находился мой знакомый, Наум Халемский. На столе кипел начищенный до блеска самовар, на тарелке лежали ломтики черного хлеба, а на блюдце считанные кусочки колотого сахара. Штаб армии в те дни ощущал трудности с продуктами, жил туго, и сам командующий, как видно, строго придерживался наркомовской нормы. Батов жестом указал нам на скамейку и продолжал рассказ:
— Возвратившись в штаб, генерал Лукач узнал, что командир танкистов прибыл под Уэску. Было решено выехать на повторную рекогносцировку после обеда.
Услышав такое, я старался уже не пропустить ни одного слова.
— Чтобы не привлекать внимания противника, три машины с восемью командирами, ответственными за предстоящую операцию, вышли из населенного пункта с интервалом в три минуты. Я ехал с Лукачем на первой машине.
Автомобиль выскочил на простреливаемый участок дороги. С окраины Уэски мятежники открыли артиллерийский огонь. Огромной силы взрыв бросил нашу машину к скале. От удара открылись все дверцы. Я вылетел на дорогу и на короткой время потерял сознание.
Когда очнулся, увидел Лукача. Он лежал в странной позе: ноги были в машине, а туловище свисало на шоссе. В голове зияла рана.
К нам подползли из-под моста два испанца. Я показал им рукой на Матэ Залку, сказал, что это генерал Лукач, и снова потерял сознание. Очнулся в легковой машине. Сквозь застилавший глаза туман увидел трех испанских бойцов. Они доставили меня в полевой медицинский пункт Интернациональной бригады. Здесь уже лежал генерал. Голова его забинтована. Я стал требовать консилиума. Ко мне подошел начальник медицинской службы бригады доктор Хельбрун и тихо проговорил:
— Консилиум не поможет...
На рассвете следующего дня Матэ Залка — генерал Лукач умер.
Ночью я долго не мог уснуть. Мысли, мои возвращались к рассказу Батова. Сколько неожиданностей таит жизнь. В маленьком хуторке, на берегу далекого Дона я узнал самые достоверные подробности о смерти Залки. В памяти возникает плотина Днепрогэса. У шлюза Матэ просит шофера остановить машину:
— Не надо спешить, не каждый день видишь такие величественные сооружения.
И так ясно видится, как в верхнем бьефе голубеет широкое, первое в степи рукотворное море, в нижнем — бушующие грозные водопады. Пенистые потоки с рокотом устремляются вниз, летят к скалистым островам. И кажется, не вода, а белые клубы дыма тянутся к Хортице. Далеко-далеко по Днепру вскипают буруны. Над рекой, над красноватыми скалами висит яркое коромысло радуги. «Ой Днепро, Днепро...» Скорей бы увидеть его... Слышу, как по старому казацкому шляху идут и идут войска.
Подготовка к наступлению проводилась в глубокой тайне. Войска подходили к Дону только по ночам. На их пути возникало немало трудностей. Они двигались по бездорожью, преодолевая заболоченные низины и зыбучие пески. Особенно доставалось большим труженикам войны — отважным саперам. Река шириной в сто двадцать метров затягивалась тонким льдом. Вот и попробуй навести паромную переправу, да еще под артиллерийским огнем. По ночам собирали мосты и понтоны не одни только саперы, им помогали все рода войск, которые укрывались в прибрежных рощах. А в тылу дивизий, на учебных полях воины тренировались вести по танкам огонь прямой наводкой, подбивать их гранатами, забрасывать бутылками с горючей смесью. Устанавливались сигналы и тщательно отрабатывалось взаимодействие пехоты с танками и артиллерией.