— Конечно! Это даже не обсуждается, Софья. Мы ведь одна семья, — уверяет Владимир Рудольфович. — Я еще с начала года забронировал для тебя место и обеспечу его полное финансирование.
— Спасибо. В таком случае я предоставлю все результаты ближе к началу следующей недели. Хорошо?
— Очень жду. И да… не налегайте на вино. Оно полезно только в малых дозах.
— Конечно…
Убираю телефон и чувствую себя мерзко.
Очень-очень мерзко.
Будто в лужу с грязью окунули.
— Значит, красивая Соня не такая уж идеальная? — спрашивает Костя и переводит ироничный взгляд с Невы.
— Ты о чем?
— Ай-ай-ай… С мужем развелась и никому не рассказала?
Я делаю вид, что не боюсь до чертиков сатисфакции.
И мне не стыдно.
— В мире нет ничего идеального, Костя… — не позволяю ветру раздуть подол платья, прижимая его к ногам. — Ах, да… Кроме тебя. Ты — чудо. Просто выше всех похвал… — начинаю злиться.
— Кстати, в этом мы похожи… — он перебивает мои попытки задеть его.
— Похожи?
— Мы оба носим маски, врач Соня!
— Я лично ношу медицинскую…
— И оба первоклассно врем.
— Врем?
— Еще как.
— Когда ты в последний раз, говорила правду?
— Почти всегда. А ты?
— Половину минуты тому назад. — Отворачивается и смотрит прямо перед собой.
Я… смущаюсь. Когда сказал, что я красивая? Это такая мужская вежливость?
Отвожу взгляд туда, где по ершистой, речной глади в нашу сторону движется красивая яхта, видя белизну которой я чувствую себя еще хуже.
Ложь проникла в меня. Глубоко.
Запачкала грязью.
Алкоголизм пришел в нашу с Натаном семью не сразу. Вернее, я не сразу заметила тревожные звонки. Была ослеплена. Я скрывала их и от родителей: его и моих. Прикрывала Ната в университете, когда он не мог посещать пары, пробовала разговаривать, убеждала, плакала, угрожала. А потом, после того, что он сделал — все. Не смогла. Выдохлась и больше не смогла…
— Все врут, — я пожимаю плечами и грею плечо ладонью от прохладного ветра.
Атлетичная фигура Громова остается неподвижной, а его мысли на этот счет закрытыми. Я вдруг испытываю дикое желание их узнать. Что он думает на этот счет?
— Главное, не делать этого с собой… — продолжаю размышлять, но Костя обрывает.
Его плечи разворачиваются, а ладонь опускается, чтобы деликатно, не задевая кожу, поправить подол платья.
— Спасибо, — придерживаю ткань.
— Так что с твоим выпускным, врач Соня? — поднявшись, смотрит на меня. — Куда тебя отвезти? — протягивает руку.
— Мы отмечаем на теплоходе, но я… наверное, пропущу, — вкладываю пальцы в широкую теплую ладонь и позволяю поставить себя на ноги.
Одергиваю платье сзади.
— Это еще почему?
— Я… — пытаюсь подобрать причину из возможных, но напарываюсь на тяжелый, пронизывающий взгляд. — Там будет… Натан. Поэтому не хочу.
— Ясно, — Костя наклоняется и поднимает с бетона мой диплом. Вертит его в руке, рассматривая. — И как собираешься отметить? Полагаю, ты немало за него пострадала.
О своей учебе я могу разговаривать бесконечно.
— Еще как… Столько ночей не спала. Пока к топографической анатомии готовилась, на два килограмма похудела, а перед экзаменом по гистологии меня откапывали магнием…
— Ну, так и как девочка Соня хотела бы забыться?
— Даже не знаю…
— Снова врешь! — его голос становится безучастным.
Костя вручает мне диплом.
— Я за все эти шесть лет ни в одном питерском ночном клубе не была, — не знаю, что больше делаю: сообщаю или жалуюсь. — Вот, наверное, куда бы сходила…
Глава 4. Софья
— Все хорошо? — спрашивает Костя, склоняясь, чтобы я точно услышала, и обдавая теплым дыханием мой висок.
Музыка пока играет негромко, но голоса заметно приглушает.
— Если честно, я еще не поняла… — повернувшись, говорю ему на ухо.
Он сосредоточенно осматривается, будто всех здесь знает и поднимается.
Девушки за соседним столиком с интересом поглядывают в нашу сторону. Я, имея старшего брата, к таким выпадам давно привыкла, поэтому никак не реагирую.
— Официантов здесь не дождешься. Я возьму нам выпить. Твои пожелания? — он снова нависает надо мной.
Я задираю голову.
— Что-нибудь безалкогольное и не газированное…
— Посиди здесь.
Широкая, сильная ладонь невзначай ложится на мое обнаженное плечо и его сжимает. Кажется, я стала привыкать и воспринимаю это как что-то обычное. Громова я знаю около восьми лет — успокаиваю себя. Умеренная тактильность нормальна.