«Моколо» — так меня прозвал брат, когда дразнился. Он услышал, как я занималась с репетитором и читала. У меня не получалось прочитать слово «молоко», я путала слога. Шло время, занятия не приносили результатов, и я всё так же оставалась «Моколом». У отца для меня находились словечки покрепче: «глупая», «бездарь», «бестолочь». Чуть позже сдался и мой репетитор. Женщина деликатно объяснила моим родителям, что мне нужен другой специалист. Как минимум дефектолог…
Отец был в полном шоке от одного только предположения, что его ребёнок — дислексик. Первые годы обучения я редко посещала школу. Да, в гимназию я поступить не смогла, меня определили в обычную школу, где я всё равно сильно отставала в программе. Меня таскали по врачам, возили в Европу, где гораздо раньше начали изучать эту болезнь. Первое, что выяснилось — мой недуг не был связан с наследственностью. Ещё бы! Отец выбирал себе жену способную, талантливую, с идеальной родословной. Я же вышла с «дефектом» из-за сложных родов и послеродовой травмы.
На западе к дислексии относятся проще. Детям, даты особые привилегии — они могут не сдавать письменные экзамены, их обучение построено на аудиопрограммах и другой визуализации. У нас же всё гораздо сложнее. Специально разработанных программ в то время не было, индивидуальный курс для меня был разработан западными специалистами. Не могу сказать, что было легко, но и не так сложно, как раньше. Меня перевели на домашнее обучение, я вполне хорошо усваивала материал на слух, но так и осталась для отца бестолочью.
На самом деле никто не запрещал мне учиться в обычной школе. На домашнем обучении настоял мой отец, чтобы никто из его драгоценного окружения не узнал, что его дочь «бракованная». Поэтому у меня толком не было друзей. Даже брат, который, узнав о моей специфичной проблеме, перестал меня дразнить, — был на четыре года старше меня, и у нас находилось мало тем для общения. Лишь когда я вышла замуж за Захара всё изменилось. У меня появились друзья и много знакомых, я стала полноценной частью общества, но в то же время… оторвана от него.
Сейчас я неплохо читаю, пусть не бегло, но благодаря всем упражнениям, которыми я занималась день ото дня, вполне приемлемо. Помню, как брала в руки книгу, параллельно включала аудиозапись и бегала глазами по строчкам. Запоминала написание, что в дальнейшем, спустя время принесло свои плоды.
Захар не знал о моей проблеме, когда я выходила за него замуж. Наверное, это глупо, скрывать подобное от человека, с которым собираешься жить бок о бок. Мама пыталась объяснить своему мужу, что Грушевские должны быть в курсе, но и тут папа решил поступить по-своему. Так Захар Грушевский — единственный наследник многомиллионного состояния — получил себе в жёны кота в мешке.
Когда я нервничаю или слишком эмоционально возбуждена, то читать и писать для меня становится практически нереальной задачей. Когда я выходила замуж, волнение пронизывало меня до кончиков пальцев. Приятное трепетание в груди мешало сосредоточиться, и, подписывая бланк о регистрации брака, я не смогла разобраться в строчках и поставила роспись в графе своего мужа. Захар тогда перевёл всё в шутку и попросил подготовить нам новый. Никто ничего не понял. Только отец смотрел на меня с нескрываемым стыдом и разочарованием.
Захару я призналась спустя месяц нашего брака. У нас случился небольшой казус, когда он попросил меня проверить список продуктов, что был записан на листке размашистым неровным подчерком, который я не смогла разобрать.
— Знаешь, я понимал, что здесь что-то не то… — протянул он тогда задумчиво. — Но я больше склонялся к тому, что у тебя дальнозоркость. Ты весь абсолютно нормальная, то есть… — он запнулся, осознав, что мог меня обидеть. — Я имел в виду…
— На слух я воспринимаю информацию гораздо быстрее, — ответила я тогда, уже закалённая к подобной реакции.
Если изначально Захар не принимал позицию отца по поводу моей безработицы, то после моих откровений, согласился с ним и решил, что мне действительно лучше не работать. Этой позиции он придерживается и сейчас, а я на стены лезу от безделья.
Пролежав в постели больше часа, я, наконец, заставляю себя встать. Взгляд невольно устремляется к урне, куда я бросила свои смятые эскизы. Пусто… Папки тоже нигде не видно. Сейчас я жалею о своём отчаянном порыве, но, видимо, поздно…