– Сразу же, как только это станет возможно. – Парень со вздохом посмотрел на подоспевшую тарелку с овощным супом, заправленным сливками – бедновато, конечно, всего ложечка сливок, но всё-таки их у нас осталось совсем мало. – И как только наемся.
– Не беспокойся, я распоряжусь, чтоб тебе дали с собой еды хотя бы на три дня. – И, не слушая горячих благодарностей, ушёл искать Эберхарта, хотя и был уверен, что в пересказе новостей он не нуждается – разумеется, всё, сказанное гонцом сверх послания, предназначенного мне лично, уже успело много раз облететь замок. Но надо же пересказать и послание тоже.
Нашёл его скоро – на стене – и был вынужден терпеливо ждать, пока он закончит инструктировать сержантов и отправит их по постам. Ничего, служба есть служба. Слова гонца, касающиеся распоряжений господина Рунгена, мой помощник выслушал замкнуто и бесстрастно.
– Как видишь, я был прав. Мне действительно не следовало повиноваться графу, высказавшему требование о сдаче замка под явным нажимом… Почему ты хмуришься? Чего ещё боишься?
– Это неправильно. Это всё-таки неправильно, вот что я скажу. Своему господину следует повиноваться безусловно, иначе в чём вообще смысл службы? – Эберхарт пожал плечами. – В конце концов, Рунген – всего лишь тан. Да, он занимает пост военного архета, но он не граф и не член его семьи. Он может заблуждаться.
– А граф – не может?
– Это право графа. Отардат – его лен, он поступает так, как считает нужным, и его воля определяет закон.
– Если это его воля. Но как ты представляешь себе – мог ли господин высказать то, что действительно хотел бы высказать, под угрозой их оружия?
– Не твоё это дело – раздумывать о таких вещах. Ты, по идее, должен был просто выполнять приказ, и всё.
– Но ведь этот принцип и тебя касается, нет? – криво усмехнулся я. – Ты должен просто выполнять мои приказы и не задумываться об их правильности, осмысленности или законности.
Эберхарт вдруг тоже заулыбался.
– Уел, командир. Признаю. – И как-то сразу смягчился, даже повеселел.
Посланник действительно очень спешил покинуть Венцению, и, хотя я надеялся пообщаться с ним об адептах Истины и их вере, такой возможности мне не представилось. Вечером, когда противник перестал маячить в зоне видимости, гонец, кривясь от боли, упрямо вскарабкался на своего конька и унёсся прочь. А утром истинники притащили к главным воротам его голову и принялись размахивать ею, надетой на пику, выкрикивая издевательские комментарии. Звучало всякое: и «вам не на что надеяться, сами видите», и «хотели нас обмануть, там смотрите – не выйдет», и «ну давайте, попробуйте отправить ещё одного бедолагу с просьбой о помощи, мы и с ним разберёмся».
Под конец Тио не выдержал и, взглядом испросив моего на то разрешения, слегка высунулся и весело поинтересовался: что, у противника так всё плохо со жратвой, и уже приходится грабить проезжих гонцов? Может, они и в замковом мусоре захотят покопаться? В ответ прилетело несколько стрел, но лишь одна зацепила сержанта по шлему, остальные только бодренько простучали по камню. Посмеиваясь, Тио выбрался из просвета между зубцами.
– Ишь, обиделись! – фыркнул он. – Смотри-ка.
– Довеселишься, – проворчал Элфа. – Прошьют же.
– Я осторожненько… А получается, они действительно голодают – раз так обиделись!
– Конечно, голодают! – подал голос один из солдат. – Как грабителям не голодать! Ведь командир сгрёб сюда все запасы из окрестных деревень, а что не сгрёб, то крестьяне утащили в леса или уже подъели.
– Те, которые хоть что-то соображали, утащили, да. Те, кто не соображал, вон, до косточек истлели.
– А всё-таки печально, – сказал Вулфер, глядя вниз со стены. – Получается, известие о нас до Хиэланы не доберётся. Он-то знал туда путь, а я вот, к примеру, не знаю. И что нам делать?
Его убили через два дня, во время атаки во фланг, когда на вынесенных за стену укреплениях завязалась яростная схватка между моим ребятами и противником, видимо, решившим, что с этой стороны замок будет уязвимее. Взять укрепления враг не смог, да особо и не старался – схватка продолжилась меньше получаса, и погибло с обеих сторон всего человек по шесть-восемь. Но в числе наших оказался Вулфер.
Я впервые плакал. Сам себе удивлялся, но остановиться не мог, и в конце концов покорился, отдался этому очищающему горю. В моей комнате, где только подруга могла стать свидетельницей этой слабости, я вполне дал себе волю. Да, собственно, мне не казалось, что позволяю себе какую-то излишнюю слабость. Вулфера было по-настоящему жалко.