– Ладно, – сказал он. – Кольчужка для тебя найдётся. И прочее – тоже. Справишься с полутысячей человек?
– До сего момента командовал только полусотней.
– Это мне известно. Я хочу слышать ответ.
– Справлюсь. Где полусотня, там и полутысяча. – Я уверенно повторил слова своего предыдущего командира, потому что он произносил их именно так: с твёрдостью потёртого жизнью офицера, со знанием дела, с достоинством. У кого ещё мне было учиться поведению и обхождению?
– Это звучит неплохо, – одобрил вельможа. – Раз так, то быть тебе командиром крепости. Для начала получишь под свою руку замок Венцению – там всего сотня солдат, и это будет проще. Справишься – посмотрим, где будешь служить дальше. Меч у тебя хороший, остальное ты получишь. – И вроде бы забыл о своём новом человеке.
Путешествовать предстояло по суше – Отардат не имел выхода к морю. Графа сопровождал крупный отряд и целый обоз, с ним теперь ехали и два молодых мага, которых он нанял в Академии – свежие выпускники, в повадках которых читалась изумительная смесь неуверенности новичков и гонора посвящённых. Они словно бы нарочно обходили меня взглядами, но гордыней я не страдал, подошёл сам, попросил почитать что-нибудь по магии. И они уступили, хоть и сопроводили свою уступку взглядами свысока, полными брезгливости. Ерунда. На подобное я привык не обращать внимание.
Снова пришлось подняться на перевал – на этот раз ответственность за солдат и задание не обременяла меня, и можно было спокойно оглядеться, полюбоваться тёмно-серыми и зелёными кручами, небом в облаках, неприхотливыми деревцами и кустами, облюбовавшими буквально каждый закоулок и пятачок, запустившими корни всюду, где только было возможно. Стояло жаркое лето, и снег, наверное, лежал только на самых высоких вершинах, куда мы, конечно, не поднимались и даже мимо не проходили.
Перевал был сравнительно низким, удобным, хотя по ночам и здесь бывало холодно. Почти на гребне, у крохотной каменной хижины, служившей одновременно ориентиром и ночным приютом для самых ослабевших или избалованных путешественников, поставили палатки, разожгли костры. От ветра стоянку должен был с одной стороны прикрывать выступ скалы, с другой – поворот: словом, место выбрано с пониманием, и, судя по количеству подпалин между валунов, обжито уже давно.
Помогая повару готовить на всех горячий винный напиток с чабрецом, я разглядывал небо – вот уж чего тут было предостаточно. Если на перевале раньше и росли деревца, то их повырубили на самые разные нужды, осталось лишь несколько кривых хилых то ли стволиков, то ли кустов, настолько изувеченных ветрами и камнями, в которые они пытались запускать корни, что даже на дрова этих инвалидов рубить не хотелось. Много ли от них прока, а возни выше крыши!
По обе стороны от дороги поднимались вершины, сравнительно скромные (к самому небу они вырастали только в отдалении, слава богу), но по сравнению со мной, сидящим у костра скорчившись, громады камня казались титаническими. Их неправильность, складчатость будила любопытство: действительно ли на заре времён сам бог дотянулся сюда с небес и смял ещё молодой, мягкий, как зола, камень в руке? Может быть, и в самом деле я сейчас вижу выветрившиеся следы его огромных пальцев?.. То есть, уже почти не вижу. Темнота сгущалась быстро, наливалась чернотой столь же глубокой, какой отличается полуденная голубизна, и в ней расцветали мелкие пятна звёзд. Их было очень много, намного больше, чем можно видеть из долины и тем более – из города.
Странно, что здесь темнее, чем на побережье. Ведь перевал ближе к небу, чем морская гладь. Жаль, что я по-прежнему многого не знаю. Окружающий меня мир таил в себе необозримое множество загадок, это само по себе ошеломляло и зачаровывало: выбирай любую из них, более обольстительную, чем прелестная женщина, и разгадывай в своё удовольствие.
Перевал стал той границей, за которой оставалась вся моя прежняя жизнь, моё духовное младенчество. Начиная путь в долину по противоположную от хребта сторону, я понимал, что передо мною откроются земли, о которых не имею практически никакого представления, а если даже видел когда-то, то память об этом начисто стёрта. Разум знал, что если даже дорога пройдёт мимо мест, памятных для меня прежнего, то я их не узнаю. Сердце же было уверено, что воспоминания могут вернуться, если что-нибудь их подтолкнёт.
В конце концов, графу я ведь тогда не солгал. Просто высказал одну из сокровенных мыслей, отвечая скорее даже собственным размышлениям, чем его любопытству. Предположение о том, что когда-то у меня была невеста, которую я любил всей душой и которую, конечно, узнаю, если увижу, обретало в моём сознании силу доказанного факта. Как может быть иначе? Ведь явились же мне при прохождении силовёрта образы и впечатления детства и чьё-то прелестное женское лицо! Чьё? Конечно, девушки, которая была мне всех дороже!