Правда, в трудах магов, изучавших силовёрт и его воздействие как на тело, так и на разум, было написано, что картинки, открывающиеся испытуемому при прохождении, чаще всего бывают порождены воображением, но откуда у меня в тот момент могло взяться воображение? Я ведь тогда не знал о мире ровным счётом ничего, а воображению обязательно требуется какой-то фундамент и, разумеется, щедрая пища.
И потому теперь я уверял себя, что скудные ошмётки образов и ощущений, воспринятые под напором магии – это и есть наследство, оставшееся мне от прошлого. Я его берёг. Жаль, что даже эти жалкие остатки всё больше теснят впечатления, щедро полученные за последние месяцы. Конечно, такова жизнь. Но образ той женщины я времени не отдам. Он мне действительно нужен, тот офицер был прав. Жить ради пополнения разума, может быть, правильно и полезно, но есть ведь ещё и чувства. То, что они сохранились даже после мощнейшего магического удара, и в самом деле должно говорить о многом.
Спутники присматривались ко мне осторожно, проявляли любопытство, но в меру.
– Правда, что ты пережил радужную молнию? – спросил у меня парень из отдыхающей смены личной графской охраны: они тоже подходили к костру глотнуть тёплого вина с чабрецом. Вроде бы, этот напиток помогал переносить разрежённый воздух высокогорья, и по распоряжению графа его понемногу наливали каждому, пока отряд не минует альпийские луга. – Самую настоящую?
– Да.
– А верно ли, что в Академии над тобой после этого долго ставили опыты и ждали, что ты врежешь дуба? Ну, скопытишься.
– Верно.
– И после такого ещё доверили тебе оружие? Просто какой-то бред, так скажу. Любой бы на их месте испугался даже ножик тебе доверить.
– Почему? – глубоко удивился я.
Собеседник посмотрел с искренним недоумением. Пожал плечами.
– Ну, не знаю. Я бы попытался отомстить. Каждый бы попытался, я так думаю. А ты им ещё и форт отстаивал.
И его слова тоже стали для меня предметом размышлений. Отомстить? За что? За то, что со мной делали в Академии? За то, что пытались уничтожить? Но, если быть честным – ведь прямо-то не пытались (иначе б уничтожили, конечно), просто ставили эксперименты, совершали то, для чего я, собственно, и был куплен.
Однако за год, прошедший с момента моего пробуждения, уже стало очевидно, что моё восприятие ситуации может сильно отличаться от общепринятого. Наверное, в любом случае стоит принимать во внимание, как именно большинство обывателей смотрит на тот или иной мой поступок, а также и на чей-то жест в отношении меня – это особенно важно будет при общении с солдатами, у которых мне предстоит завоёвывать авторитет. Само собой, это не значит, что я должен следовать чужому мнению, или, скажем, думать, как все. Просто надо быть в курсе.
Может быть, мне и есть за что ненавидеть Академию. Но она ведь, пусть и невольно, многое мне дала. В своих сумках я вёз потихоньку утыренные квалификационные работы чародеев высшего уровня, или хотя бы стремящихся стать таковыми, подобранные студенческие конспекты и все собственноручно сделанные записи. Худо-бедно, но чему-то я там научился и вкус магии на своих губах встречал как доброго знакомца. Дальнейшее – в моих руках. Будут другие книги, другие знания, другие уголки мира, и я смогу досконально изучить вещи и явления, о которых сейчас вовсе не имею представления.
На третий день пути по долине я уже разглядел зримые следы тех тягот, о которых обитатели крохотного академического полуострова вряд ли знали – может, только слышали краем уха, но обращали мало внимания, потому что от чужой ноши плечи не ломит.
Нет, не следы войны меня смутили, война сюда пока не успела заглянуть, хотя, похоже, бандиты время от времени заглядывали, случались междоусобицы мелких и более родовитых дворян, да и мирная жизнь была далека от идеала. Она тут совсем другая, чем в райском уголке учёности: дома победнее, обязательно частоколы вокруг посёлка, укреплённые загоны для скота и, что самое главное – жители казались совершенно иными. Они выглядели хилее, измождённее, словно были придавлены чем-то, недоверчивые к любому новому лицу или происшествию. На графский отряд смотрели без любопытства или интереса (а ведь то и другое было бы естественно!), но зато с откровенной опаской. И в достатке – сразу видно! – живут лишь считанные единицы из них.