Что-то такое, видно, случилось с моим лицом, потому что купчина как-то разом увял, притих, и даже Эберхарт напрягся, бдительно поглядывая на меня. Может быть, ожидал знака? Уже кидаться на врага или погодить?
– Если у тебя нет денег, плати сбор товаром. Если мало товара, можешь отработать, – я медленно подвёл черту. – Без уплаты из этих краёв не уйдёшь.
Постоял, дожидаясь, пока торговец отсчитает положенное в ладонь сержанту, пока его охрана вежливо подсобит моим солдатам отодвинуть заграждение и потом поставить его на место. Проводил отбывающих внимательным взглядом и даже, вспомнив о первоначальной задумке, сделал движение вслед – всё-таки расспросить.
Но Эберхарт суетливо схватил меня за локоть, стиснул, вынуждая придержать коня.
– Ну, ладно, ладно, – поспешно забормотал, – он ведь всё заплатил, всё, что положено, так пусть катится. Ну его.
Я не стал возражать помощнику, объяснять, что тот ошибся. Пусть думает, будто я намеревался нагнать, карать и сажать на колья. Неважно… И без новостей обойдёмся. Зачем нам эти новости, которые, по сути – всего лишь панические слухи, в которых правды так же мало, как в бабьих сплетнях? Лучше оградить себя от подобной ерунды, она скорее может сбить с толку, чем наставить.
А вот что я действительно должен сделать, так это предупредить панику.
– Никаких беспорядков, – объявил, повернувшись к крестьянам, которые собрались в отдалении. – За любые беспорядки буду сурово карать. В военное время обязанность соблюдать порядок становится безусловным долгом каждого. Всем понятно? Пока я здесь представляю власть графа, закон будет соблюдаться.
– Но что же нам делать, если придёт враг? – осторожно осведомился кто-то из мужиков посмелее, покрепче на вид – сразу чувствуется, что хозяйственный и зажиточный.
– А что обычно делают крестьяне в таких случаях? Уходить в леса, в горы, уводить скот, уносить с собой запасы. Касательно семенного зерна – за него можете не беспокоиться. Мы отстоим его вместе с замком. В любом случае. И когда война закончится, все вы получите его обратно. В полном порядке.
– Так, может, лучше б раздали его обратно, каждый бы сам своё жито утаивал? А ну как пожгут замок с нашим хлебушком вместе?
– Нет. Семенной хлеб и резервная провизия останутся в замке. Если эти земли будут разорены, именно из замка все вы будете получать поддержку. Но разорение – лишь одна из вероятностей. Этого может и не случиться.
– Но ведь… Если ж…
– Нет. Зерно останется в замке.
Я видел, как замыкаются лица и слабеют взоры, как они, собравшись решительно спорить и тягаться, отступаются, замолкают, всем своим видом демонстрируют готовность безусловно повиноваться. Вспомнил реакцию Эберхарта и другие детали – и подумал, что, должно быть, это мой взгляд обрёл такое значение и сыграл такую роль. Что-то на эту тему я слышал, или читал, или просто угадал. Оказывается, глаза могут иметь силу аргумента… В любом случае, вот оно, нужное мне сильное средство, и надо им разумно пользоваться.
– У тебя, вижу, всё-таки есть навыки, – почему-то мрачно буркнул Эберхарт, когда, взяв по кружке эля, по колбасе и горячую буханку суржевого хлеба, мы уселись в сторонке: перекусить перед возвращением в Венцению. – Управлять-то ты умеешь. Так почему же в других случаях держишься так, будто не уверен в себе?
– Я, может быть, умел. Но всё забыл.
– Как можно забыть всё?! Ты же помнил, как следует ходить или, к примеру, сапоги натягивать! Ведь помнил?
– Смутно вспоминаю, как меня заново учили ходить. Уже после того, как я очнулся после удара. Быстро понял, что от меня требовалось, но такое было, да.
– Хм…
Я подумал, что мне до смерти надоело постоянно оправдываться. С другой стороны, беспокойство окружающих понять можно. Они не знают, чего я сто́ю (я ведь и сам этого не знаю), зато замечают мои странности – этого вполне достаточно, чтоб заволноваться. На меня легла огромная ответственность, а знаний, чтоб её нести, определённо не хватает. Пока я способен действовать по инерции, но долго ли мне будет везти – кто может знать!